Жизнь в свете

Культура
Москва, 22.10.2009
«Русский репортер» №40 (119)
Мне позвонил мужчина с ласковой фамилией Лазейкин. «Читаем, читаем ваши колонки! А не хотите ли попробовать себя телеведущей у нас?» Да нет, говорю, мы люди письменные, ущербные, при виде телекамеры у нас наступает паралич. Но телевизионщики так просто не сдаются

Ой, это решаемое все, разговоритесь, — не унимался Лазейкин.

— Есть еще кое-что, — понизила я голос.

— Что-то с внешностью? — забеспокоился Лазейкин. — А мы смот­рим — вы такая красавица.

Это фотография, говорю, специальная, там все в фотошопе. И потом я заика. Я картавлю. Сиплю. Шепелявлю. Но и это еще не все.

— Я не хочу работать на телевидении. Потому что я его не люблю.

Лазейкин обалдел. Ему, наверное, такого никто еще в жизни не говорил. Он с кем-то посовещался. Вернулся абсолютно счастливым.

— Это же так интересно! Директор от вас в восторге! Я за вами заеду, — и добил: — На служебной машине!

Через час я уже сидела в кафе «Пушкин». А напротив ел пирожок с ягнятиной Лазейкин.

— У вас в колонках столько драматургии! Море драматургии. Вы случайно не драматург? Пробуете? Ну вот, чутье нас не обмануло. Арсен Робертович — он насквозь видит. Говорит, приведи ее ко мне, что хочешь делай, а приведи.

На секунду почувствовала себя Василисой Прекрасной.

Лазейкин почуял слабину.

— Поедем к нему?

Я перепугалась, думаю: может, я красивая? Мы, говорю, так не договаривались.

— Тогда еще расстегаев! — ухарски бросил Лазейкин официантке.

Вечер сгущался. Восторг тоже.

— У вас лицо актрисы артхауса. Фасбиндер бы от вас умер. Это я вам как кинокритик говорю. Не пус­тышка розовая! Фактура! Мощь!

Ну, допустим, говорю, а как вы себе программу представляете?

— А мы уже все с Арсеном Робертовичем придумали! Это будет кино! Смотрите, — он извлек из портфеля номер «Русского репортера», — колонка о ментах в МХТ. Ваш абрис в черном пальто удаляется от нас по улицам. Закадровый голос: «Когда “ментов” из телевизора взяли в МХТ, далеко не все зрители ликовали». Пошли кадры из МХАТа: зритель гуляет по фойе, с ними уже договорено. Крупным планом вы: «Моя троюродная тетя и сейчас говорит: мы со сменной обувью туда ходили…» И кадры из «Ментов», что-нибудь брутальное. И снова вы — в ч/б, такое немножко ретро, «Собачье сердце» Бортко — пошли-пошли по снежку в ботиночках.

Через полчаса мы были у Робертовича. За столом сидел зверь. Хищник. У него был взгляд, за микросекунды определяющий ценность жертвы. Без улыбки он просканировал меня прозрачными глазами.

— Значит, вы не любите телевидение? Что ж так?

— Ну, потому что это механизм выдувания цветного стекла.

Хищник посмотрел на меня с интересом. Я выложила свою доктрину.

— Вы могли бы вести авторскую программу, — вдруг заметил он. — Знаете что, Шура — ничего, что я  буду вас Шурой называть? — нам нужны такие люди, Шура, с принципами. Думаю, студию надо на завтра на десять.

Лазейкин закивал.

— В наш век все подлежит визуализации. Вот вы что-то там пишете. Да, это забавно. Но кто это читает? Ну, тысячи. А вас будут знать миллионы! То, что телевидение раздувает тщеславие, — ваша личная забота. Есть костяк — не раздуетесь. Но ваши идеи услышат миллионы. Соблазнительно? 

И Мефистофель со значением посмотрел на меня. В его глазах вспыхнули два факелка.

— Я вот посмотрел фильм Зайдля. Два старика покупают диван для собаки… У них такая жалкая жизнь… Понимаете, у них есть пес…

Вдруг что-то завыло как сирена.

— Новости! — приказал Арсен.

Лазейкин включил телик, появились телеведущие. Мефистофель напряженно лежал на столе, комментируя. Лазейкин записывал.

— Что это? Это не монтаж. В студии кто-то за этим следит? Что за актриса? — вдруг обратился он ко мне. «Оболдина». — «Качественная?» — «Хорошая». — «Надо подтягивать». — «Отыграли лучше других». — «Здесь хотя бы промолчали».

Наконец новости сошли на нет. Начальник положил пульт и сказал:

— И этот пес для стариков дороже всего.

Потом шел пересказ фильма. С неожиданной моралью:

— Человеческая жизнь важна лишь в свете прожекторов. Интимной жизни нет. Неизвестных гениев не бывает. Как вы проживете свою жизнь, Шура, вам решать. Или завтра в десять… Или — ну вот будете диваны для псов покупать.

Он встал, заснувший было Лазейкин стал складывать в пирамиду кофейные чашки с блюдцами.

— Завтра в десять пробуем. Интересно было поговорить, Шура, — сказал хищник, кажется, искренне.

Ни в какие десять я туда не пришла. Но и это, думаю, он тоже знал.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй

У партнеров

    «Русский репортер»
    №40 (119) 22 октября 2009
    Жилье
    Содержание:
    Фотография
    Вехи
    Путешествие
    Реклама