Музыка в трусах и ботинках16

• Саша Денисова

На сцене стоял 38-летний мужчина в трусах и ботинках. Яростно приседая, он декламировал стихи без рифмы. Ноги его между ботинками и трусами были отчаянно волосаты.

— Правда, он талантливый? — спросила Гусева, зардевшись.

— Талант, — говорю, — налицо.

Тут главное не ляпнуть чего-нибудь невпопад.

— И красивый какой!

В профиль и в фас солист был одинаково беспощаден.

— Да, — говорю. — Колоритен.

В вопросе оценки внешности стоит быть сдержанной. Потому что уже следующим вопросом может стать:

— Признайся, ты на него запала?

Гусева нервно засмеялась. Тут нужно отпираться до последнего. Иначе устранят в припадке конкурентной борьбы.

— Что ты! Он совершенно не в моем вкусе, — убедительно сказала я.

Гусева поелозила на стуле и снова спросила сквозь шум:

— Но, согласись, талант?

— Да красавец, о чем речь! — сказала я, мысленно отрезая излишек носа и устраняя легкое косоглазие.

— И красивый какой! — прокричала Гусева мне на ухо.

— Мощный звук. И тексты, — добавила я на всякий случай. Текст был что-то вроде: «Зубы выбью, коронки вставлю».

После концерта пошли бессодержательные размышления о таланте и красоте.

— Ты почувствовала, какой он одинокий?

— Да, это одинокий затравленный непонятый зверь, — позволила я себе развить метафору.

— Но почему же, почему же он не понимает, что такую, как я, он больше не найдет?

— Да идиот! Болван! — вскричала я. Тут нужна эмоциональность. Гусева развеселилась.

Отвернувшись от нас, творец стал рыться в футляре. Гусева размышляла, как раскрыть этого одинокого зверя. Я воспользовалась паузой и подумала о своем. И тут Гусева сбила меня с толку вопросом:

— Но ты видела, какие у него глаза?

— Дебил! — продолжила я с остервенением, не успев перестроиться.

— Почему дебил? У него умные глаза!

— Умные, — исправилась я, — конечно. Нет, видно, что это интеллектуал, это такая мощь, эти тридцатилетние, это поколение 90-х, эти зверюги, эта сталь, этот клинок, эти алкоголики, эти зашитые, эти наркоманы со стажем…

— Позвонить ему? — спросила

Гусева, улыбаясь вытащенному из сумки телефону.

— Ни в коем случае, — сказала я, думая о своем.

Мы отошли от клуба, Гусева снова вытащила телефон и спросила:

— Позвонить ему?

— Конечно позвони! Однозначно! Что тут спрашивать!

— Ты пятнадцать минут назад сказала не звонить! — иезуитски за­явила Гусева и вдруг спросила: — А ты видела девушку рядом с ним?

Я насторожилась. Это был опасный объект, способный погрузить Гусеву в настоящую депрессию.

— Рыба, — не задумываясь, произнесла я: тут важна скорость реакции. — Один сплошной спинной мозг.

Но Гусеву мозг не волновал, ее тревожили другие параметры.

— У нее глаза такие раскосые… — произнесла она со светлой печалью. — Красивые.

— Красивые? — сказала я с отвращением. — Эти щели? Нет, лица там нет. Ты рядом с ней Скарлетт Йохан­ссон, я не знаю, вместе с Йоко Оно.

Сравнение было не из лучших, зато молниеносное. Гусева засопела:

— А он за ней видала, как ходит? На полусогнутых.

— Это чтоб тебя позлить!

— Думаешь?

— Однозначно.

— Так что же делать?

Вот это самое сложное в таких ситуациях. Я считаю, что делать ничего не нужно: после концерта с ощущением свершившейся фатальной любви надо идти и ложиться спать. И больше никогда не ходить на концерты людей в трусах и ботинках.

Другая подруга, Аннушка, потащила меня на концерт «Володьки». Володька был человеком пожившим. Перед ним на пюпитре стоял стакан с коньяком. После двух часов заунывного прогрессив-рока Аннушка вспомнила обо мне:

— Скажи, экзистенция?

— Мощь, — говорю. — И тексты, и музыка.

— Но ты чувствуешь, какой он одинокий? — придвинулась ко мне Аннушка. — Как он не понимает, что никто не будет любить его, как я?

— Одинокий, — говорю. — Талантливый. Красивый. Волк. Зверь. Дебил.

Когда после пары лет посещения нами концертов одна из песен была названа «Анна», я считала это своей личной победой.

Правда, потом автора песни видели с дородной блондинкой.

— Рыба, — сказала я плачущей Аннушке. — Точнее, мясо.

Солисты, барабанщики и басисты состоят с моими подругами в смутных отношениях. Но музыка — искусство непосредственного воздействия. И девушкам неизбежно кажется, что это любовь.

Может даже, так оно и есть. Это любовь. К музыке.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй

• В рамках «Американских сезонов в России» выдающийся джазовый пианист Херби Хэнкок выступил в Москве с молодыми джазовыми музыкантами
• Музыка
• Noize MC — о социальном рэпе, взрослении и параллельной реальности