Ярмарка и поджигатели 2

• Саша Денисова

— У вас есть что-то по императорской России? — требовательно спрашивала румяная тетя в берете.

— Нет, но есть «Великий исход», — торжественно отвечала представитель издательства.

У стеклянного куба стоял наш книжный обозреватель и целовался с проходящими девушками. Это были, надо понимать, редакторы. Мне он не обрадовался — мол, твою-то рожу я и так часто вижу — и гостеприимно сказал:

— А ты чего здесь?

И справедливо. Это был его мир. Обозреватель был румян и оживлен. Поток девушек не оскудевал. Обозреватель довел целование до автоматизма.

Потом он сидел меж писателями Сергеем Лукьяненко и Леонидом Юзефовичем и их модерировал.

— Вы писали постмодернистские романы?

— Это зависит от рефлeксии, — говорил Юзефович. — Или рефлекси?и.

— Ясно. А вот вы, — потирая руки, обращался обозреватель к фантасту, — вы-то наверняка писали постмодернистские романы!

— Я использовал постмодернизм лишь отчасти, — задумчиво отвечал Лукьяненко.

Наконец дошла очередь и до презентации «Лауры». Набоковеды в президиуме обозначили дискуссионное поле: надо было печатать книгу или не надо? Перед ними на столе стояли свежеотпечатанные экземпляры.

— Этот роман не закончен, а по­этому трагичен и обнажен… — медленно произносила набоковед.

Публикации предшествовала длительная кампания, похожая и на душевные муки, и на пиар. Дмитрий Владимирович, сын писателя, никак не мог решиться печатать: это его промедление стало известно в литературных кругах как «дилемма Дмитрия». Он даже посоветовался с покойными родителями, причем способ общения с ними сразу вызвал злобный смех среди критиков. Сын вспомнил и Кафку, который тоже как-то неубедительно собирался сжигать свои романы. Вспомнил и как Набоков-старший сгоряча уже нес «Лолиту» к печке для сора: гении — они ух!

Дмитрия можно понять. Писатель же изложил свои опасения насчет бойких толкователей его творчества: «Если герой мертв и беззащитен, должно пройти столетие или около того, прежде чем могут быть опуб­ликованы или подвергнуты насмешкам его дневники. Факты, изложенные в “Память, говори” и “Твердых суждениях”, а также в сборнике специальных заметок, должны помешать злобной посредственности исказить мою жизнь, мою истину, мои истории».

Наши критики, столкнувшись с незаконченным романом, стали бороться за роль злобной посредственности. Набоков не любил Фрейда, а пишут, что в жизни Набокова — ну все чисто по Фрейду, да и сам он, если разобраться, Фрейд, потому что исследует сознание. Как будто не все писатели этим занимаются.

Пишут, что у Дмитрия разыгрался эдипов комплекс и он захотел — мысленно — убить отца.  Потому что отец великий, а сын не очень. Логично? Логично. Будто любящий сын не может напечатать рукопись отца без комплекса кастрации.

Еще пишут, что Набоков — биб­лейский Исаак, а сын его Дмит­рий — Иаков. Хорошо хоть не Дарт Вейдер и Люк Скайуокер.

Поэт Алексей Цветков вообще объявил книге бойкот, заявив, что «сын Набокова торгует трупом отца». Философ Борис Парамонов обозначил «Лауру» как погружение в «опостылевшую тему нимфетомании». Интересно, а если бы нашли еще один пушкинский шедевр, написали бы: «опостылевшая Болдинская осень»?

А еще в статьях критики предлагали каждому почувствовать себя Набоковым — в увлекательной игре: тасуя 138 карточек с фрагментами рукописи. Ну и до кучи заявили, что незаконченный роман плох.

Но, будем честными, даже незаконченный, он лучше других современных романов, вполне законченных и даже награжденных.

— Если бы я была женой Набокова, — мечтательно говорила дама в президиуме, — я бы непременно уничтожила этот роман. Потому что это не самое выдающееся его произведение.

Неизвестно, как бы Набоков взглянул на эту перспективу. Точнее, на обе.

А заодно и на перспективу сжечь все невыдающиеся произведения в мире. Это, знаете, костер будет — до самого неба. Лучше решать проблему в индивидуальном порядке: прочесть и, если не понравится, жечь сколько влезет? Чувствуя себя Набоковым. Если получится.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй

• Сестра Еинга
• Москва: как посмотреть
• По другую сторону красоты