Блины и сарабанда1

• Саша Денисова

Гусева в пижамных штанах и растянутом шерстяном платье жарила блины. Периодически забывала, где у нее лежит орудие блинопечения — половник, — и наливала тесто чашкой. Вглядываясь в блин, похожий на несовершенное человеческое ухо, Гусева говорила:

— И тогда Гоша в меня влюбился.

Мы с ней беседовали о мужчинах. Гусева не без удовольствия вспоминала о своих победах:

— А потом Гоша с женой развелся, и она уехала в Могилев.

Гусевой хотелось, чтоб везде была всякая любовь. Когда я сомневалась в чужой любви, Гусева расстраивалась, комкала расползшийся на три горелых куска блин и говорила:

— Да у меня даже блин вон развалился от горя!

Наконец она дала мне в руки тарелку с промасленными блинами и судочек с икрой. И сказала без вопросительной интонации:

— А хочешь, я тебе сыграю сарабанду.

Вот тут все и началось. Не хочу, говорю, дай я спокойно поем.

— Вот когда так говорят, я всегда хорошо играю, — развеселилась Гусева. — А когда специально просят сыграть, у меня не получается.

Она угнездилась в своей пижаме на стульчике и всмотрелась в партитуру. В наступившей паузе я постаралась быстро запихнуть в себя блин, чтобы сгладить воздействие искусства.

— Я три класса музыкальной школы окончила, — набивала себе цену Гусева.

А я, говорю, в оркестре играла. Но Гусеву это не остановило.

Первые аккорды изменили мое тело. Кусок блина застрял в пищеводе.

— Пианино расстроенное, — извинилась Гусева.

Аккорды надвигались как танки — с железным лязгом, в виске у меня уже что-то неприятно пульсировало. В аккордах был троящийся звук и одна
чужая нота. Нота с развитием музыкальной темы менялась, но роднее аккордам не стано­вилась.

— Да что ж такое? — возмутилась Гусева. — Оно еще расстроеннее стало.

Да, говорю, оно на глазах расстраивается.

Я подумала: может, и к лучшему, что мы не перевезли Гусевой хорошее пианино от актрисы Ани Егоровой, которая его отдавала, чтобы на месте пианино жила другая актриса, Юля Макарова. С этим пианино Гусевой будет легче морально: его можно во всем обвинить.

Аккорды не утихали. Трижды Гусева пыталась обуздать доминантсептаккорд, но там все равно мерещились лишние звуки.

— А это что за нота такая? — изумилась Гусева нотному листу. — Интересно, а если так? — Эксперимент продолжался.

Иногда в сарабанде чудился треск падающей на лесоповале сосны, иногда — отбойный молоток, налетевший на особенно твердую породу.

— Скоро уже закончится, — успокоительно улыбнулась Гусева.

Финал сарабанды был похож на хаос прорвавшейся плотины. В водопадах звуков была выловлена тоника. Она была из другой тональности, но Гусева вовремя заподозрила подвох.

— Да! Не так! А вот как! — и вернула тонику на место.

— Вот так мы играем, — заключила она. — Как в первый раз. Будто и не учились нигде. А почему ты блины не ешь? — спросила Гусева, усевшись наконец в кресло.

Аппетит мой совсем было уже прошел, но в наступившей тишине стал возвращаться. Я доела последний блин. Он был похож на убывающую луну.

Убивать, конечно, за фальшивую ноту не надо. Но вот дружбу и музыку лучше разделять. За музыкой ходить в филармонию, консерваторию или Большой театр: все-таки там людям удалось перевалить за третий класс музшколы.

Хотя ради дружбы, конечно, можно и целый концерт си-бемоль мажор на дому прослушать. Но Гусевой лучше никогда не бывать на Филиппинах. Там у нее друзей нет.

Фото: Митя Гурин; Иллюстрация: Варвара Аляй

• Музыка
• Люди и тени Лены Катиной в мире, где больше нет t.A.T.u.
• Музыка