Приобрести месячную подписку всего за 290 рублей
Общество

Вайнахская вендетта

2010

Моя подруга Катя учит детей в школе для беженцев. Как-то раз она пересказывала чеченской девочке сюжет «Ромео и Джульетты»: мол, парень и девушка любят друг друга, но их семьи враждуют… И вдруг по взгляду девочки поняла, что та слушает не книжную сказку, а понятную жизненную историю

Мстители

— Раньше все село было как родные, все были заодно, а теперь соседу своему не доверяешь. Во вторую войну это началось. Наш сосед стал масхадовским командиром, папаху нацепил, маузер на боку. А мой брат был замглавы российской администрации. В один день пришли боевики, убили его, — Рамзан, водитель из чеченского села Гехи, замолкает, глядя в окно, на его лице появляется сдер­жанно-спокойное выражение давнего глубокого оскорбления, с которым он привык жить, которого не стесняется и которое никогда не простит.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Примерно знаем, точно пока нет: они же были в масках. Но мы узнаем.

— Как?

Рамзан спокойно улыбается:

— Ну, это долгая работа, выясняем потихоньку. Кто-то ведь из местных их привел. Наводчика мы знаем, но его уже убили, к сожалению.

— А то что бы вы с ним сделали?

— Ничего, просто бы рассказал нам, кто брата убил. У нас такого нет, чтобы соучастникам мстить. Только кюг бехке, так у нас говорят, — тому, чья рука стреляла.

— А если он уже погиб?

— Тогда его братьям, детям.

— Вы их… не простите?

— Клянусь Аллахом, не прощу!

— Но они ведь не виноваты…

— Как не виноваты? А кто за него отвечает, если не семья? Иначе они должны были прийти в мечеть в пятницу и объявить всем: «Он нас не слушается, мы за его дела не отвечаем!»

А вот рассказ Шахмана, юриста из Грозного:

— Мой дальний родственник после второй войны купил машину и стал таксовать. Он вообще был больной человек, инвалид. Через полгода его нашли убитым в лесу, на трассе. Родственники стали искать машину через знакомых ментов и нашли в Ингушетии. Приехали к этому ингушу и сказали: так и так, человека убили, машину угнали. Скажи, пожалуйста, у кого ты ее купил, иначе все претензии будут к тебе. А претензии — это значит кровная месть. Он выдал двух ребят из Закан-Юрта. Наши послали к их семьям гонцов, сказали: «Выдайте нам этих людей». Те попросили подождать, провели собственное расследование, выяснили, что все — правда. Надо просить о прощении, а случай безнадежный: убитый был инвалидом, у него осталась семья, убили ради наживы, бросили тело в лесу. Такое никогда не простят. Тем не менее послали гонцов, хотя бы чтоб семью простили. У нас это обычно первый этап: договориться, чтобы на родственников месть не распространялась.

Наши стали думать, кто их будет представлять, и попросили не очень близкого родственника, двоюродного дядю Борю. Его на самом деле Бексултан зовут, но все называют дядя Боря. Он — очень тихий человек, сдержанный. Он подумал и говорит: «Я готов, только если вы пообещаете, что примете мое решение». Наши согласились. И вот пришла делегация — огромная, не меньше тысячи человек. Тут часто важен эффект: чем больше людей придет просить, тем труднее отказать. Обычно заранее уже есть какая-то договоренность, но окончательное решение принимается, когда приходят просить. Приезжают очень рано, на заре, там сотни машин бывают — оставляют их где-нибудь поодаль и огромной толпой идут к дому убитого. Убийцу несут на носилках, в саван завернутого, словно он уже умер. Он с момента убийства не должен бриться, стричься — должен показать, что он не живет, а кается. Несколько человек идут во двор убитого — старики той семьи, другие уважаемые старики и мулла.

Ну, вот пришли они и говорят: «Мы не можем просить вас о снисхождении, мы не можем вам даже в глаза смот­реть. Тому, что они сделали, нет оправдания. Вы можете их убить, это — ваше право, вот они. Но вернет ли это убитого? Будет ли польза от того, что они умрут? Вам решать». Как-то очень это было проникновенно. Дядя Боря сказал, что ему надо подумать, ушел в другую комнату, потом пришел и сказал: «Мы не хотим крови и прощаем ваших сыновей, но с условием, что они станут хорошими людьми. Мы будем узнавать о них, и если вы воспримете наше прощение как уступку, если они не исправятся, мы их сразу убьем и будем веками враждовать…»

Наша семья была очень недовольна. Потому что, если родственники простили без оснований, им могут сказать: «Вы — слабаки, не смогли за своего отомстить!» Это — большой позор. Но делать было нечего, обратно прощение не возьмешь. Поехали в Закан-Юрт, в мечеть, объявили всем о решении. И потом раз в три-четыре месяца узнавали через знакомых, как дела у тех парней. И действительно, они оба поменяли жизнь, стали ходить в мечеть, устроились на работу, один женился. Это, конечно, была необычная история, думаю, ее будут помнить…

У Ахмета, строителя из Серноводской, все было иначе:

— У нас была кровная месть еще с Казахстана, но это все как-то вяло тянулось. А в 80-е в нашей семье выросли несколько горячих парней, в том числе я, и та семья забеспокоилась, стала к нам стариков присылать. А мы их обратно отсылали, не хотели мириться — мы же крутые!

И вот однажды они нас все-таки поймали. Приехали в пять утра, чтобы мы разбежаться не успели. Смотрим — на улице толпа человек пятьсот. Сестра говорит: «Прячьтесь!» Зашли старики во двор, выволокли нас, окружили — и давай костылями бить, да больно так: «Мирись давай, сукин сын!» Ну и заставили.

В 80-е я много судился. Я же был бандитом в России. Очень богатый был. А где деньги — там и суд. Я-то сам обычно молчал в сторонке, старики говорили. Они говорят медленно, вежливо, обе стороны соревнуются в любезностях: «Мы вам не хотели хлопот создавать. Простите, мы не вытерпели, не пошли на это…» — «Да нет, что вы, нам чужого не надо…» Я хочу что-то вставить, а мне говорят: «Замолчи!»

Эти старики, которые умеют судить по адатам, они дома почти не живут. Только с одного суда приехал — сразу на другой зовут. Так они по всей Чечне и мотаются. Суды эти неделями длятся, пока все не договорятся. Но сейчас мало судятся, потому что стариков после войны мало стало…

— Когда видишь примирения, это очень трогает, — говорит Хасан, фельдшер из Гудермеса. — Приходят большой толпой, несут убийцу, завернутого в саван, выходит мать убитого, бреет его в знак прощения. Или встречаются в поле все мужчины этих семей, старики приводят убийцу с закрытым лицом — обычно в армейском плаще с капюшоном, потому что ему стыдно смотреть в глаза родственникам жертвы. Отец убитого говорит, что прощает, капюшон снимают, читают молитвы, все жмут друг другу руки: если хотя бы один пацан не пожмет — примирения нет. Понимаешь, что происходит что-то важное.

В Чечне и Ингушетии почти каждый мужчина каким-то боком соприкасался с кровной местью — слышал от родственников, соседей, ходил на примирения. Обычный чеченец гораздо чаще сталкивается с этой практикой, чем обычный русский с официальным судопроизводством. В последние годы кровная месть стала пиар-феноменом: ей объясняют чуть ли не любое кавказское убийство. При этом кровная месть остается вещью в себе. Как все это на самом деле устроено? Что такое кровная месть — по традиции и в реальных современных обстоятельствах?

Законы гор

Большая часть Чечни — это плоская равнина, разрезанная волнистыми хребтами предгорий, усеянная большими плоскими селами. Каждое название отзывается эхом еще не забытых военных сводок. Маленькие белые мечети — вылитые русские церквушки, только с полумесяцем на куполе. Да и вообще похоже на Россию, только дома побольше и получше. При въезде в села стоят арки с портретами Кадыровых.

На перекрестках — рослые автоматчики в масках. Когда такая маска заглядывает в маршрутку и обводит пассажиров недобрым взглядом, становится страшно. По дорогам ездят бэтээры, на которые уже никто не обращает внимания, по сторонам тут и там линялые палатки армейских баз. Мешки с песком, колючка, российские флажки. Чечня битком набита войсками, но эти два мира сейчас почти никак не соприкасаются.

— Сколько они тут народу в ямах держали… — говорит таксист, и я поражаюсь силе ненависти в его голосе.

Мы с местными мемориальцами едем в горы составлять базу данных пропавших людей. Горы начинаются резко — просто стоят на равнине. И сразу оказываешься в узком ущелье, над которым высится древняя сторожевая башня. По бокам высокие лесистые горы, внизу бежит Аргун, пахнущий серой. Тысячелетиями это ущелье было неприступным.

— Тут боевики колонны зажимали: подобьют первую и последнюю машину и расстреливают.

Теперь на каждом повороте — обложенный мешками блиндаж с пулеметом. Треплется синяя пленка, укрывающая от дождя, вьется дымок буржуйки, солдаты колют дрова. Навстречу попадается шеренга саперов с мино­искателями, за ними медленно едет бэтээр — это ежедневный обход дороги. До Шатоя она просто нашпигована войсками и техникой. Ощетинившаяся, серая, страшная машина войны.

Но внезапно узкое ущелье распахивается, и мы оказываемся в горной долине, усыпанной пятнами аулов. Над центральным перекрестком Шатоя, у базара, висит растяжка «Мы благодарны тебе за все!» Без адресата. Но имеется в виду, конечно, Рамзан, а не Аллах.

Мы поднимаемся выше. Виды становятся все фееричнее, по сторонам раскиданы старые аулы. И ни одного военного, как отрезало. Это уже вотчина боевиков, хоть их и не видно, военные сюда без нужды не ездят. Народу в аулах мало, и чем выше, тем меньше. Стремясь лишить боевиков социальной базы, федералы выдавливали людей с гор: устраивали зачистки, взрывали покинутые дома, расстреливали скотину, регулярно пропадали люди. На несколько лет древние аулы вообще опустели, но народ потихоньку возвращается.

По дороге заезжаем в пару домов, мемориальцы расспрашивают про обстоятельства похищений. Наконец приезжаем в крохотный аул Дай, забравшийся на огромный утес. Старые деревянные сакли, маленькая мечеть над пропастью, древнее кладбище с грубыми доисламскими надгробиями. Старуха, у которой мы спрашиваем дорогу, просит зайти в дом поесть — горский этикет. Здесь, среди ветхих домов и надежных могил, на фоне огромных белых вершин четко виден масштаб человеческой жизни: она маленькая и короткая, вот — вся на ладони. И тут я, кажется, начинаю понимать устройство этого общества.

Как известно, у вайнахов никогда не было князей и вообще социальной иерархии. Существовавший тут строй называют «родовой анархией» или «родовой демократией» — кто как. Люди жили в горных аулах родовыми общинами, большими семьями. Отдельная человеческая жизнь здесь, среди этих вечных громад, — короткий миг. Но деревня, прилепившаяся к скале, может жить долго. Так что главное — не человек, а община, семья, потому что она дает жизнь людям.

Поэтому отношение человека к себе тут не такое, как у нас. Он видит себя воплощением рода и привык себя уважать в этом качестве. Его нельзя заставить подчиняться чьей-либо власти, кроме власти отца, деда, старшего брата. Поэтому каждый род, каждый аул по сути отдельный народ. Победить его трудно: при приближении врага мужчины уходят в горы, а ночью являются в село и режут захватчиков. Если нынешняя российская армия с вертолетами, пеленгаторами, военной разведкой, тренированным в горах спецназом до сих пор не может справиться с тысячей боевиков, что уж говорить про старые времена. Вокруг уже четыре тысячи лет назад возникли государства, строившиеся на насилии, но бывшие залогом безопасности. Здесь же государства никогда не было.

Отношения между родами — это вооруженный паритет: редкая семья станет рисковать миром с соседями ради пары баранов. Горцы знают, что ради порядка в мире ничего нельзя прощать — иначе законы гор рухнут. Простить можно, только если договорятся старики. Если между семьями или родами возникает конфликт, старейшины из двух аулов зовут стариков из соседних сел и устраивают суд, кхел. Любой конфликт между людьми здесь — это конфликт между родами. У горцев никогда не было полиции и тюрем, поэтому суд длится до согласия сторон, порой неделями и даже месяцами. Законы у горцев сложные и мудрые, впитавшие опыт тысячелетий. До сих пор на судах старики вспоминают примеры столетней, а то и двухсотлетней давности.

Но есть кое-что, о чем очень сложно договориться, что прощают редко. Это — человеческая кровь. Если кто-то убил человека из нашего аула, убийца должен быть убит. Родные убитого обязаны отомстить. Вся деревня будет ждать от них расплаты за его отнятую жизнь. Его братья, дети и родители не смогут жить спокойно, пока не отдадут этот долг.

Надо понимать, что на Кавказе нет морального запрета на убийство. Оно сакрально не табуировано. За дело убить можно. Это вовсе не значит, что мораль и нравственность тут ниже, — просто другое отношение к смерти. Хорошо воспитанный вайнах с детства знает, что в сложных случаях ему придется вести себя так, как предписано традицией. Надо убить — придется убить, что бы он ни чувствовал и чем бы это ни грозило. Значит, такая судьба.

Мирители

В сопровождении мемориальцев я езжу по Ингушетии и Чечне. Мы ищем стариков-мирителей, которые больше других знают про кровную месть. И их все знают, найти несложно. Но с незнакомым человеком говорить они не хотят. Тысячу раз извинившись, несколько стариков нам отказывают: «Я давно этим не занимался, уже ничего не помню, да и трудно мне говорить, здоровье уже не то…» Кровная месть и вообще взаимоотношения семей — дело частное. В советские годы вся традиционная вайнахская жизнь была подпольной, за кровную месть давали огромные сроки. Потом все изменилось, но говорить о таких вещах публично все равно не принято: чем меньше будут знать посторонние, тем лучше.

В конце концов нам везет: два старика-мирителя — один в Ингушетии, другой в Чечне, — на которых мы выходим через знакомых, все-таки соглашаются с нами поговорить. Оба они — очень уважаемые люди и крутые профессионалы, если можно так выразиться. На мирильщиков, естественно, нигде не учат, все из опыта. Причем длинной эта карьера быть не может, поскольку начинается после семидесяти. Вообще 70–80 лет для уважаемого человека в этих местах — один из пиков жизненной активности. Если у старика репутация хорошего мирителя, все время приезжают люди, просят помочь. Работа эта абсолютно бесплатная, но старцы ее безропотно выполняют, поскольку дело это самое богоугодное, а народ тут верующий.

Назрань. Зайдя во двор, я вижу двух стариков при параде: высокие папахи, сапоги, жилетки, лапсердаки. Макшарип Султыгов — живой коренастый дед, похожий на Евгения Леонова, рядом какой-то его коллега, тоже писаный аксакал. У ворот их ждут блестящий черный BMW и учтивый молодой человек в дорогом костюме.

— Извини, Шура, — говорит Макшарип, — сегодня не получится: видишь, увозят нас.

На следующий день я таки застаю его дома: старик в рабочей одежде чинит забор. Человек он простой, веселый, двигается с основательностью старого крестьянина — всю жизнь был водителем в колхозе. Взгляд проницательный. К слову, у Макшарипа девятнадцать детей.

— Ну что тебе сказать? Мириться надо, прощать надо. Аллах сказал: это самое доброе дело — человека простить. На том свете больше всего значит.

— Расскажите про какой-нибудь случай, фамилии мне неважны.

— Ну, например, вот тут, в Ачалуках, Аушевы стрелялись с Бековыми из-за заправки. В кафе на рынке стали выяснять отношения, Бековы начали стрелять, Аушевы отстреливались — двух Аушевых застрелили, трех Бековых и одного Келоева случайно. Аушевы нас попросили — мы поехали мирить. Очень тяжело было, двадцать восемь раз ездили — не хотели Бековы прощать. Потому что Аушевы купили судмедэкспертов, и те написали, что это Бековы убили Келоева. Келоевым же тоже надо кровную месть кому-то объявлять. Бековы говорят: экспертиза поддельная, а Аушевы говорят: мы не убивали.

— И что?

— Ну вот слушай. Двадцать семь раз ездили, уже почти согласились. Сидели у Бековых за хорошим столом, говорили, и тут один из наших стариков одно слово про Келоева сказал — и все сорвалось! Бековы рассердились, сказали: «Не будем мириться!» Вышли мы, я говорю: «Все, я больше к ним ездить не буду! Кто тебя за язык тянул?!» Потому что никогда нельзя обвинять, против говорить. Надо просто просить ради Аллаха, и все.

— Даже если они сами были виноваты?

— Никогда нельзя убийцу оправдывать, люди только упрутся. Слово поперек нельзя! Надо тихо просить, смиренно, словно они правы. Надо говорить: судьба такой, судьба его жизнь унес. Судьба есть судьба: если Аллах решил человека забрать — дольше на один секунд жить не будет… Ну и снова позвали нас к Бековым, я не хотел ехать, но поехал. Приехали, попросили — и помирились. На двадцать восьмой раз! Аушевы хотели еще что-то за заправку говорить — я им говорю: «Чтобы слова одного про эту заправку не слышал!!! Помирились — и все, забыли!» Раньше надо было к нам с этим идти, все живы были бы.

— А почему люди не хотят прощать?

— Сложно будет, если слабость проявишь. Упрекнут: ты не мужчина. Кровника прощает, кровник ходит вокруг него, не скрывается. Он тогда недостоин внимания, его перестанут замечать, родственники будут стыдиться.

— А вас не пытаются подкупить?

— Было один раз. Уже помирили — пришли ко мне, принесли семьсот долларов: нас семь стариков ходило, по сто долларов на брата. Я говорю: «Как вы смели прийти на мой двор с этими деньгами?!» Пришлось в мечети в пятницу сказать всем прилюдно: «Нам хотели дать денег, вот этот конверт, мы его возвращаем». Большой грех за такие вещи деньги брать. И за убитого обычно тоже штраф не берут, хотя Коран и разрешает. Люди боятся, что им скажут: вы мертвым торгуете. Но если сироты остались, тогда мы сами настаиваем, чтобы они приняли штраф. Ничего в этом плохого нет.

— Большой штраф?

— По Корану сто верблюдов полагается, а у нас десять тысяч долларов или сорок — кто сколько может. А бывает, что семья убийцы кормит их, пока не вырастут.

— Как вы этому всему учились?

— От других. Когда стали меня звать, лет десять назад, я сначала слушал, смотрел. Потом постепенно стал сам понимать, как говорить.

— А почему люди ссорятся?

— Часто вражда случается из-за пустяка. Тот ему сказал, этот ответил. Было такое, что за курицу двести лет воевали. Вот недавно простили кровную месть Оздоевым: на танцах в лезгинке паренек дотронулся до девушки. Ее брат дал ему пощечину. Тот побежал домой, взял ружье, пришел назад, выстрелил, промазал — убил его племянника, тоже пацана. Пятьдесят лет назад это было, уже умерли эти ребята, а семьи все враждовали. Только недавно помирились. Или вот недавно двадцать девятого года убийство простили — Евлоевы и Чемурзиевы друг друга за лошадей постреляли.

— А как же нынешние убийства: боевики, милиционеры?

— Этих нету. Там беспредел, там мы ничего сделать не можем.

Второй миритель тоже очень колоритный, хотя совсем другой. Магомед Исраилов — грозненский интеллигент, худой старик благородной внешности. Он — профессор, специалист по вайнахским адатам. А заодно миритель. Удачное сочетание теории с практикой.

— Ну что вам сказать? Изначально кровная месть — это институция, направленная против несправедливости. Она сакрально узаконена: никого нельзя убить безнаказанно. Это не жестокость, классическая кровная месть ее не приемлет. По адатам нельзя убивать жестоко, как-то унижать жертву. Нельзя, как это сейчас бывает, из мести донести на человека. Неприкосновенны женщины, дети, «развязанные» старики. В 14 лет мальчишка надевает пояс с кинжалом, становится мужчиной, в 70 развязывает пояс, и после этого его трогать нельзя.

— А родственников убивать можно?

— Ну, вообще, есть принцип «кюг бехке». Правда, в горных обществах это более брутально. Например, у мелхетинцев так принято: у них убили кого-то, они убийцу убивать не станут, мол, нам этот пес не нужен, а выберут из его рода самого хорошего, достойного — и его убьют. Но это, конечно, дикость. В норме убить убийцу, а если он умер — кого-то из ближайших родственников. Обычно стараются сравнять счет: если у нас убиты трое, то и у них троих убить. После этого семьи обычно идут на примирение. Часто месть надолго откладывают, так что она падает на детей. По адату так делать нельзя, но в советские годы за кровную месть пятнадцать лет давали, больше, чем за умышленное убийство, поэтому семьи ждали. А в 90-е сразу стали мстить по старым убийствам, что еще с Казахстана остались. (В феврале 1944 года все население Чечено-Ингушетии было депортировано в Среднюю Азию. Основная масса вернулась в начале 1960-х. — «РР».) Многие люди именно поэтому оттуда долго не возвращались — ждали, когда кровники простят.

Сейчас, к сожалению, все очень нарушено. Например, у меня один знакомый убил свою жену. Непонятно почему. Он очень мучился, уехал. И хотя было ясно, что для него это — трагедия, ее братья не простили и через несколько лет убили его брата. Но это — беспредел, такое все осуждают.

— Когда кровь прощают, а когда нет?

— Ну вот когда машина собьет, как правило, прощают. Особенно, если водитель не виноват, не был пьяным. Но очень важно, как себя человек повел. Если он подобрал жертву, повез в больницу, позвонил родственникам — одно дело. А если уехал — совсем другое. Когда человек проявил неуважение к погибшему — это самые трудные случаи, очень сложно добиться прощения. Невнимание к телу, издевательство над телом, беспричинное убийство — почти нет шансов. Если люди ведут себя нормально — гораздо легче. Например, если это — односельчане, семья убийцы должна сразу выехать, чтобы не мозолить глаза. Это — хороший тон, проявление понимания: люди несут убытки, признают свою вину, потом присылают гонцов, просят о прощении. А если человек убил и никуда не уезжает, ходит нагло — кто его простит? К несчастью, в нашем мире все стало эрзацем: теперь убивает тот, кто силен.

— А семья всегда защищает убийцу?

— Обычно да. Ну, бывают запредельные случаи, когда семья выдает. Например, один парень изнасиловал старуху и пытался задушить, но недодушил. Родственники привели его, спросили: «Вы эту свинью зарежете или мы сами зарежем?» Те из уважения к ним простили, но родственники его сами искалечили. Самое трудное — это убийство или издевательство над женщинами и детьми. Тогда вина падает на всех.

— А как вы их вообще мирите?

— Во-первых, надо все скрупулезно изучить, подумать. Когда приходим, говорит в основном мулла. Они обычно хорошо говорят: Коран очень тренирует риторику. Он говорит, что прощение — это жертва Аллаху, это важнее, чем месть. А я на подхвате, я-то не из речистых. Обычно говоришь, как это решалось раньше, вспоминаешь достойных предков из обеих семей, как они вели себя в каких-то ситуациях, призываешь людей быть на высоте, решить вопрос миром.

— А на какие-то другие тяжбы вас зовут? Имущественные конфликты, воровство?

— Бывает, но мало. В основном такие вещи сейчас судят по шариату, это проще. По адатам судят в селах, в основном мелкие конфликты. Ну, скажем, пацаны украли у кого-то женские платки красивые. По адатам полагается сложная система штрафов: за само воровство, за оскорбление очага, за то, что порог пересек. Если ты с краденым шел по деревне — штраф деревне и каждому кварталу, по которому пронес. За те платки отдали два КамАЗа гравия для сельсовета, двенадцать тысяч в мечеть для неимущих, три костюма и пять платков тем, у кого украли. Вообще, раньше по адатам почти все, вплоть до убийства, решалось штрафами.

— А в обычные российские суды люди не идут?

— Ну а кто туда пойдет, если ты знаешь, что они два года будут тянуть, брать взятки, а в результате ничего не решат? Вон в Казбековском районе Дагестана, например, за всю советскую власть было шесть уголовных дел, да и те были инспирированы для видимости. Де-факто у нас сосуществуют три правовые системы: адаты, шариат и российское законодательство. Адаты и шариат легитимнее в глазах населения. Но адаты предполагают коллективную ответственность, а шариат — личную. И поскольку старая общественная структура нарушена, все большую роль приобретает шариат. Лично меня это печалит: адаты тоньше.

Назрань и Грозный: вендетта в камуфляже

В центре города, на Назрановском кругу, я вижу группу людей в масках и камуфляже, проверяющих машины. Вид у них устрашающий. Спрашиваю своего друга Руслана, что это.

— Просто проверка, может, выловят что-то. Тут же развит угонный бизнес. Есть у нас такая суфийская секта, очень дружная, — баталхажинцы, вот они и занимаются.

— А почему в масках?

— От кровной мести. Вдруг кого-то задержат, начнется стрельба, убьют.

— Слушай, все месть да месть, а прокуратура-то что? У вас вообще за убийства сажают?

— Редко, обычно мстят. Во всяком случае, чтобы за ответное убийство посадили — я такого не слышал: в прокуратуре же тоже ингуши сидят. А бывает, что человек отсидел, пришел — и кровники его убили. Сидел, не сидел — не считается.

Вечером, сидя за столом у Руслана, мы слышим автоматную стрельбу. На секунду семья замолкает, прислушивается… и спокойно продолжает разговор.

Спрашиваю местных правозащитников, в каких отношениях находятся война и кровная месть.

— Они подпитывают друг друга, — говорит Магомед Муцольгов. — Скажем, при Зязикове за место в милиции надо было взятку давать. И у боевиков то же самое. Вот 16 декабря взорвали родственников Макшарипа Аушева (очередной лидер ингушской оппозиции, убитый, как считают в республике, силовиками. — «РР»). Машину с его беременной вдовой, Фатимой, ее матерью и двумя братьями остановили на посту ДПС, у развилки на Магас, попросили всех выйти, проверили багажник и отпустили. Машина отъехала двести метров и взорвалась. Фатима чудом выжила, а мать и оба брата погибли. А на следующий день ее третий брат, Батыр Джаниев, 23-летний парень, взорвал себя на «жигулях» у другого поста ДПС, ранил двадцать милиционеров. Причем накануне он поехал в Питер, на сессию, вернулся с дороги — и, видимо, прямо после похорон кто-то к нему подошел и дал ключи от машины. Вот это страшно, раньше такого не было…

А случаев, когда в лес из мести уходят, масса. Помнишь, была история в Центр-Камазе, когда боевики себя в доме взорвали и много милиционеров погибло? Одним из боевиков был Хасан Муталиев. А мы этого Хасана знаем, три года назад он к нам приходил, у него убили брата. Как обычно: приехали «залетные» силовики, обыскали дом, вывели парня во двор и стали бить. Он вырвался, побежал, его застрелили на глазах у семьи. Хасан везде ходил, писал заявления, ничего не добился — и пошел в боевики. Или была яркая история: в одной перестрелке погибли боевик и милиционер, Цароев и Исаков. И оказалось, что перед тем у них обоих погибли братья — и каждый пошел мстить, один в боевики, другой в менты. Обычное дело: одного убьют по беспределу — остальных затягивает. Выяснить, кто убил, всегда можно.

— Как? Все же в масках?

— Ну, у всех же есть родственники в милиции, а еще больше помогают деньги, любую информацию можно купить. Семьи проводят свое расследование, выясняют подразделение, которое работало в тот день в этом месте. Будет удобный момент — они придут к любому из этого подразделения, скажут: нашего сына убили или похитили ваши люди. Или ты говоришь, кто это сделал, или мы считаем, что ты тоже виноват…

— Я бы эту войну не стал к мести сводить, — говорит Тимур Акиев. — Это все-таки война идеологий, а месть ее усугуб­ляет. Честно говоря, кто-то из этих ребят, которых власть обидела, и раньше с подпольем были связаны. Жили дома, никого не убивали, но кто-то пособничал, кто-то сочувствовал, у кого-то родственники воевали. Их забирают, а доказательств вины нет. И вместо того чтобы нормально, по закону с ними работать, начинают пытать, доводят до ума, чтобы уже автомат в руки и в лес. Хотя на самом деле из лесу сложнее отомстить кому надо. Там человек идет мстить системе, палить в милиционеров без разбору. В оригинале кровная месть — это закон, а сейчас она превращается в беспредел…

В Грозном я встречаюсь со знакомым экспертом (естественно, на условиях анонимности) и спрашиваю про кровную месть в современной чеченской реальности.

— С одной стороны, она, как и все прочие наши законы, сейчас мутирует и разваливается. С другой стороны, на нее по-прежнему все завязано. Чтобы понимать происходящее в Чечне, надо представлять, что человек тут осознает себя частью семейных, тейповых структур, это лежит в основе сознания. Но теперь появились силы, перед которыми любая самая дружная семья беспомощна, как берданка против танка.

То, что у нас сейчас происходит, называют «чеченизацией». Идея была в том, чтобы сделать конфликт внутричеченским. Одному клану, Центорою, дана власть над всем обществом. Такого в вайнахской истории никогда не было, и с точки зрения наших законов это — абсолютный нонсенс. Я не думаю, что в Кремле прямо так и задумали, просто Ахмат Кадыров перешел на сторону федералов, на него и была сделана ставка. Потом его убили, Путин поставил на Рамзана, а тот стал строить власть, опираясь на родственников. У него другого выбора не было: по нашим понятиям молодой, неграмотный парень не может править стариками, то есть Рамзан априори оказался вне наших законов. Опираться он мог только на силу, жестокость, личную преданность. В результате Рамзан заставил народ в свою власть поверить. Конечно, у него были конкуренты — другие кланы, которые пере­шли к федералам: Ямадаевы, Ясаевы, Байсаровы и т. д. Но в конце концов Кадыров их разгромил и остался единственным хозяином. Если ты — кадыровец, ты — член клана, ты безнаказан. Приезжают люди в масках, увозят человека — и все, 37-й год.

Понятно, что у всех его людей есть кровники, потому что они беспредельничали. Скажем, был теракт против Ахмата Кадырова на празднике в Илисхан-Юрте, погибло много людей Рамзана. На месте взрыва нашли тела двух женщин, сестер из Бачи-Юрта. По телевизору сразу сказали, что они — террористки. Через два дня к ним на похороны ворвались кадыровцы, стали стрелять, убили четверых человек. А потом выяснилось, что взорвал себя совсем другой человек, а эти женщины шли к Кадырову, чтобы попросить найти сына, которого похитили федералы. Кадыровцы, конечно, ездили в Бачи-Юрт, пытались отмазаться. Но их никто не простит. Потому что нельзя похороны расстреливать, женщин убивать, даже за дело. Рамзану деваться некуда, он уйти не может, даже если бы хотел. У него столько кровников, что всего их рода не хватит, чтобы расквитаться. Разве что в Аргентину всем Центороем.

Традиционная структура общества рушится. Видели, что у нас по телевизору показывают? Кадыровцы убьют боевика, привезут во двор к родителям, бросят на землю, как собаку, и требуют, чтобы родители от него отреклись. Старики — мать, отец — трясутся, говорят в камеру: «Спасибо, что вы его убили, избавили нас от этой проблемы…» Просто больно смотреть. Кого-то они так запугают, а кто-то, наоборот, в лес уйдет — при нашем-то менталитете. Люди хотят иметь общность, которая защитит их достоинство. Кто идет в кадыровцы, кто — в боевики.

У нас сейчас идет мощнейшая промывка мозгов на тему «возврата к традициям». Рамзан постоянно об этом говорит, хотя он сам своим существованием больше всех разрушает традиции. Это — реакция общества на ломку традиционной структуры, потребность найти новую почву. Власти соревнуются с боевиками в преданности исламу. Боюсь только, что обыграть боевиков на этом поле невозможно, а получается безобразный мутант. Ислам, как и российские порядки, сегодня инструмент глобализации. И вот между этими моделями глобализации и колбасит наш маленький мир.

***

Я ночую у приятеля на окраине Грозного. Это —последняя улица, дальше поля и предгорья. Выхожу проветриться на изрытое воронками поле. Закат вырезал из картона мягкий силуэт гор, светятся далекие огоньки домов, невидимые в темноте пацаны продолжают гонять в футбол. И вдруг я чувствую Историю, под сапоги которой попала эта земля. Вспоминаю симпатичных стариков, умеющих при помощи тончайшей дипломатии мирить враждующие роды. И думаю: как жаль, что нет стариков, способных помирить Россию, Америку, исламский мир — все эти большие семьи, обезумевшие от своей величины и силы.

На Кавказе нет морального запрета на убийство. За дело убить можно. Это вовсе не значит, что мораль и нравственность тут ниже, — просто другое отношение к смерти
«Изначально кровная месть направлена против несправедливости: никого нельзя убить безнаказанно. Это не жестокость, классическая кровная месть ее не приемлет. По адатам нельзя как-то унижать жертву»
«Одному клану, Центорою, дана власть над всем обществом. Такого в вайнахской истории никогда не было, и с точки зрения наших законов это — абсолютный нонсенс»

Фото: Оксана Юшко; Bridgeman Art Library/Fotobank

№7 (135)



    Реклама

    Эстеты с фабричного двора

    Московская проектная компания «АКРА» демонстрирует новаторский подход к проектированию производственных зданий, стремясь сделать их соответствующими инновационному духу времени и начиная с неочевидного для многих эстетического фактора, за которым скрываются другие нестандартные решения


    Реклама