Воспитание лифтом и лестницей

Культура
Москва, 18.11.2010
«Русский репортер» №45 (173)
О плачевном состоянии российской провинции вроде бы знают все, но конкретных предложений по его улучшению не было до тех пор, пока не появился проект спасения города Вышний Волочек в Тверской области. Этот проект, разработанный архитектором Сергеем Чобаном и его коллегами, был представлен на 12-й Архитектурной биеннале в Венеции. Европеец Чобан, живущий в Москве и Берлине, предлагает рациональное «западное» решение — переоборудовать заброшенные фабрики, открыть в городе концертный зал, соединить мостами острова и жителей города. «Русскому репортеру» он рассказал, как модернизировать провинцию и почему люди больше любят старые здания

Ваш проект обновления Вышнего Волочка упрекают за излишнюю утопичность. Почему вообще вы, житель двух столиц, вдруг решили заняться провинцией?

Без решения проблем провинции нет решения проблем столицы. В жизни и фильмах культивируется идея, что, только приехав в Москву и сделав там карьеру, ты становишься человеком. Это полный идиотизм. Вся Европа живет по другому принципу: люди гордятся тем городом, в котором они родились, оттуда происходят их семьи. Но их достаток не связан с тем, где они родились или куда переехали: хорошо жить можно везде.

Такая же ситуация была и в России еще сто лет назад. Существовала провинция, которая имела свои особенности, но при этом была густо населена людьми, гордившимися своими маленькими региональными центрами. Если сегодня к этому не вернуться, произойдет транспортный и экологический коллапс во всех крупных городах.

Уже сейчас говорят о бешеной, невозможной жизни в Москве. Проблема в том, что люди себе ее сами и создают. А могли бы начать с освоения городов, в которых есть неплохая архитектура и которые соединяются с мегаполисами какой-то транспортной артерией.

Я не вижу ни проблем, ни сложностей в развитии в региональных центрах разного рода туризма. Ведь дорога из Москвы в Петербург не такая близкая — больше семисот километров. Это все равно что в Германии про­ехать от Мюнхена до Берлина. Я не думаю, что в Мюнхене есть много компаний, проводящих выездные конференции и выходные в Берлине. В основном это происходит в двухстах километрах от города, где есть конференц-отель с возможностью отдыха и работы. Я очень бы хотел, находясь в России, летать на выходные не в малые города вокруг Парижа, а в среднюю Россию, но куда я поеду? Там ничего нет.

Свой прошлый день рождения я справлял недалеко от Реймса: там в крепости сделали отель на 18 комнат, есть минимальная инфраструктура. Но если Россия не хочет так работать, а хочет делать карьеру в Москве или Петербурге, мы придем в тупик. Москва уже сейчас представляет собой огромное, лишенное всякой социальной комфортабельности пространство.

В Москве и многих других крупных российских городах сейчас стало модно строить небоскребы. Их строят, потому что это красиво или потому что на таком строительстве можно больше заработать?

Эстетически я не вижу проблемы в небоскребах: высокое здание — это прежде всего здание, которое дает возможность посмотреть на весь город сразу, получить иную его перспективу. Но на возведение небоскребов, безусловно, должна влиять плотность города, которая определяется потребностью в жилье. Если в Москве мы будем иметь двадцать миллионов жителей, то и небоскребов там появится больше.

Сначала надо получить разумное количество людей в каждом городе и разумно распределить территории, а потом уже решать, что на них строить. Ведь, возвращаясь к предыдущему вопросу, корни проблемы перенаселенности столицы надо искать в провинции. Есть много мест для жизни, которые по непонятным причинам не развиваются.

Тема Венецианской биеннале была «Люди встречаются в архитектуре». Это отвечает вашему пониманию архитектуры и ее проблем?

Это тема диалога людей с архитектурой, она актуальная и важная. Потому что в последнее время появилось большое количество брендовых архитектурных сооружений, которые интересны как некие абстрактные формы, напрямую не связанные с какой бы то ни было функцией. Но архитектура без функции невозможна: ведь это прежде всего среда для людей и инструмент диалога людей с окружающей средой. Это разговор о том, как отдельный дом или город сделать жилым, как его можно использовать.

Современная архитектура увлечена идеями экологичности, доступности. А что происходит с эстетикой?

Есть немало современных построек, в которых эстетика играет важную роль. Там есть особый подход к структуре, форме, материалу, поверхности. Например, у архитектора Фрэнка Гери. Такие здания могут спустя время красиво стареть. Стареть ведь не значит разрушаться. Это значит постепенно открывать новые смыслы, заложенные в самой конструкции здания. Способность красиво стареть — важная духовная составляющая архитектуры. И люди голосуют ногами, про­должая ездить за архитектурой в Венецию и Рим. С архитектурой у них ассоциируются эти города, а не созданные сегодня, к сожалению. И этому есть объяснение: интересных новых построек, где есть перспектива старения, не так много.

Вы верите в устойчивые архитектурные каноны? Или базовых представлений о красивом и идеальном здании не существует?

Я верю в статичность. Потому что человек не так сильно меняется, как техника, которую он создает. И взгляд человека на свое окружение только опосредованно связан с техническими новинками, которые существуют скорее для того, чтобы легче было взаимодействовать с миром на разных уровнях. А спонтанное, чувственное восприятие мира — не думаю, что оно сильно изменилось за последние триста или четыреста лет. Гуманное жилое пространство — в Венеции или любом другом городе — всегда с человеческими пропор­циями. Этот подход к архитектуре не изменился: человек не стал на метр ниже или на метр выше. А ощущение комфорта или дискомфорта от определенного пространства по-прежнему зависит от  пропорций человека.

Получается, возможности современной архитектуры ограниченны?

Конечно. От канона и базовых вещей не убежишь. Канон — это привычка. Глаз снимает какие-то вещи, особенности здания, потому что он это уже где-то видел. Не думаю, что если сегодня вы увидите что-то совсем непривычное, неузнаваемое, которое нельзя ни с чем соотнести, то вам это понравится. Если человеку что-то нравится, это, как правило, ассоциируется с ранее полученными эмоциями и знаниями. И это является началом канона. Например, глаз не замечает минимальных изменений в расстоянии, и поэтому все каноны в архитектуре основаны на заметном для глаза различии между двумя размерами. Эта «заметность» обыгрывается. То есть ты можешь структурировать то, что видел, и путем многих изменений сделать что-то новое. Но исток этих изменений будет в том, что ты уже знаешь.

Вы модернизируете и санируете старые здания в Москве, Петербурге, Берлине. Чаще всего это далеко не шедевры и не памятники архитектуры. Почему вам так важно сохранять то, что не является общепризнанной ценностью?

Любой из этих нешедевров, к сожалению, интереснее многих современных шедевров, а уж обычных современных построек — тем более. Добротное кирпичное здание прошлого века с добротной деревянной фахверковой конструкцией выглядит лучше и обладает более ярким «характером», чем недавно
построенный панельный городской дом. Или фабричное здание столетней давности, как в Вышнем Волочке, — оно много лучше большинства современных.

Безусловно, это не памятники промышленной или гражданской архитектуры. Часто они сделаны утилитарно, но качество работы лучше, чем сейчас. С 60-х годов подход к строительству у нас и в мире примитивно-утилитарный: материал стал не важен, по­этому сегодня наши здания быстро разрушаются. Надо признать: за исключением каких-то отдельных удач общий уровень строительного искусства у нас заметно ниже, чем сто лет назад.

Почему?

Весь период с 60-х по 80-е годы, когда активно боролись с «излишеством», дает о себе знать сейчас. Не только в СССР — во всем мире долго пренебрегали материалом, считая, что здание можно построить из ничего. В какой-то момент архитектуру вообще стали воспринимать просто как оболочку квадратных мет­ров — за исключением разве что театров или музеев, которые всегда строились как самостоятельные произведения искусства.

Но проблему воспитания человека с архитектурным вкусом театры и музеи не решают: человек в них не живет. Человека воспитывают его собственный дом, подъезд, входная дверь, запах в подъезде. А ведь запах этот зависит от того, уважает он сам свое повседневное пространство или нет. И тут важно все: высота потолков, величина лифта, ширина лестницы.

У нас же в большинстве случаев люди не чувствуют удовольствия от контакта с пространством, в котором живут. А между тем оно воспитывает тебя больше, чем музей или театр, куда ходишь раз в месяц или раз в жизни. Сложно представить, что архитектор, рожденный и выросший в безликом панельном здании, откуда-то из воздуха поймет, как сделать эстетически совершенное строение с уникальным обликом. А ведь большинство наших современных архитекторов, как и я сам, выросли в таких домах, где понимание пространства было на уровне панельного домостроения.

Вы думаете, человек настолько глубоко ощущает связь с окружающей его средой?

Да. Может, он этого не осознает, но ощущает — так же, как вы ощущаете свое тело и его пропорции, не отдавая себе в этом отчета. Вот вы сидите в помещении с низким потолком — у вас одно настроение. В узком, шумном или гулком — другое. Вы всегда ищете эстетически оптимальную для вас среду. Это понимание возникает не сразу, но в какой-то момент вы начинаете кожей чувствовать, что в этом пространстве вам более или, наоборот, менее комфортно, чем в каком-то другом.

Одна архитектура противостоит природе, другая стремится ей подражать. Вам какой подход ближе?

Можно подойти к архитектуре как к продолжению природы, можно — как к гуманному противопоставлению природе: экология здания, устойчивое развитие и так далее. Архитектура, которая подражает скале, и архитектура, которая этой скале противостоит, — это два подхода, два разных способа творить. Лично я думаю, что противостояние создает более интересный эффект, чем бесконечное приближение к природе. Здание — это не явление природы, и ему очень тяжело этим явлениям подражать, потому что в этом подражании растворяется его функциональность. А постройки без функциональности для меня не существует.

А потом, человеку хорошо не только на природе, город — это тоже место, в котором он чувствует себя комфортно. Просто это другое пространство. Да, более прямоугольное, более сжатое. Но эта сжатость — интересное противопоставление природной растянутости. Человеку это интересно: когда ты что-то чему-то противопоставляешь, это не значит, что одно хорошо, а другое непременно плохо. Это просто некая позиция в диалоге.

Фото: АРСЕНИЙ НЕСХОДИМОВ ДЛЯ «РР»; © Алексей Народитский, © Патрисия Паринеяд /предоставлено бюро «nps tchoban voss»; предоставлено Архитектурным бюро «SPEECH; Чобан/Кузнецов»; © Клаус Граубнер (2), © Кристиан Галь, © Флориан Больк/предоставлено бюро «nps tchoban voss»

Сергей Чобан — один из самых востребованных, в том числе и за рубежом, российских архитекторов. Помимо бюро Nps tchoban voss GmbH & Co. KG в Гамбурге он с партнером Сергеем Кузнецовым руководит собственной архитектурной мастерской SPeeCH в Москве. Среди его берлинских проектов — реконструкция торгового и офисного здания «Беролина-Хаус» на Александр-платц, кинотеатр «Кубикс», синагога на Мюнстерше-штрассе, галерея «Арндт». Одно из интересующих архитектора направлений — трансформация и санация зданий. Бывший тракторный завод во Владимире, преобразованный в торговый центр «Мегаторг», получил премию «Здание года» на Московской биеннале архитектуры. Среди других известных работ Чобана — комплекс «Федерация» в «Москва-Сити» (совместно с Петером Швегером), жилой комплекс «Гранатный, 6», медиацентр зимней Олимпиады в Сочи, квартал доступного жилья на Пятницком шоссе в Москве.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №45 (173) 18 ноября 2010
    Журналистика
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Портфолио
    Путешествие
    Реклама