Дедовский национальный вопрос

Культура
Москва, 18.11.2010
«Русский репортер» №45 (173)
В Ригу едут не только за историческим центром, прибалтийским очарованием и вкусной едой, но и за театром: там обитает феномен современного мирового театра Алвис Херманис. Режиссер, худрук Нового Рижского театра, один из членов жюри Авиньонского фестиваля, он сделал из докумен-тального метода наблюдения за жизнью настоящий новый художественный мир

ВНовый Рижский театр билеты заказывают за несколько месяцев. Пьесы на документальной основе идут там по два-три часа, и никто с них не уходит.

Спектакль «Черное молоко» — про коров. Коров играют девицы с ватной грудью, в цветастых платьях; они ходят согнувшись, будто от радикулита, бьют себя хвос­тами, гремят колокольчиками. Одна корова — романтическая особа, другая — пьяная оторва, делающая хозяйке знаки: дай, мол, закурить, тетка. И сам спектакль вроде как о рогатом скоте, но какой-то человеческий: как коровы едят, думают, живут, любят, бунтуют, тоскуют под Баха, а пастух им книжку читает.

Актер Вилис Даудзиньш говорит, что начался спектакль с его знакомой молочницы.

— Это спектакль об уходящем пейзаже латышской деревни. Сейчас выживают те, кто занимается скотоводством масштабно. А хутор уходит. Но как мучительно женщине отдавать корову на сосиски! Через десять — двенадцать лет совместной жизни… Да она, может, дольше с коровой жила, чем с мужем-пьяницей.

Вилис и другие актеры записали монологи деревенских женщин. В день, когда очередную корову ведут на бойню, кто-то из них старается уйти с хутора. Кто-то заболевает. И всегда зарекаются: все, больше никаких коров. И снова покупают.

Херманис говорит, что латышская деревня кончится, когда крестьянка сдаст последнюю корову на мясо, а новую не возьмет.

Другой спектакль, «Дед», вырос из желания Даудзиньша разыскать своего деда, пропавшего во время Второй мировой. Через архивы он нашел трех подходящих дедов, их реальные монологи и звучат со сцены. В них и история, и драма латышей, и боль, и стыд, и попытка понять собственную историю. На сцене старая советская мебель и заросли алоэ: все деды — любители комнатных растений.

Первый дед помогал партизанам — увидел, как немцы вырезали еврейскую семью. Один мальчик был еще теплый, и латыш спас его. Рассказывает, что немцы придумали метод упаковки расстрелянных в братские могилы — «шпроты»: один ряд в одну сторону головой, другой — в другую. Рассказ его очень будничный: он режет капусту для супа и хмыкает.

Второй дед оказался фашистом. Вспоминает, как похотливо смот­рели русские на его мать и сестру, когда пришли в Латвию, как всю семью угнали в Сибирь. Он до сих пор этого не забыл и не простил. Говорит, у русских были такие толстые ватники, что и штыком не проткнешь. Рассказывает чудовищные вещи, но актеру удается создать образ не гада-фашиста, а реального живого старика. Зал даже смеется. Рядом со мной сидит известный российский актер и нервно чешет колено.

Третий дед начал войну скаутом в фашистском молодежном отряде, а закончил красным танкистом в Берлине. Когда русские взяли его в плен, он прикинулся красным. И в том танке, который он раньше усердно старался подбить, прошел всю Европу. Рассказывает, что русский танк можно было обезвредить одеялом — такая узкая у него была смотровая щель. А потом этот дед-перебеж­чик в советском кино играл немецких офицеров: говорили, мол, выправка у него — актер такой не научится.

Собственного деда актер, понятно, не нашел. Зато вышел хороший спектакль.

— Здесь говорится важное для Латвии: и о холокосте, и о том, что такое памятник освободителям Риги, и почему русские идут на демонстрацию 9 мая, а нацисты там же маршируют 16 марта, в день легиона. Как с этим жить? А жить-то надо, — говорит Херманис.

После спектаклей я езжу по стране. Мои друзья, драматург Алексей Щербак и его жена Марина, обещают показать мне всю Латвию. Я беспокоюсь, успеем ли.

— Да вся страна — два часа езды! — успокаивает Щербак.

Маленькой стране гораздо проще осмыслить противоречия внутри себя, думаю я. Но только если нация действительно занимается этим: мучительно ищет примирения со своей историей, не забалтывает себя мифами, без ложного пафоса пытается осознать и прошлое, и настоящее. Искусство не может выдать русским гражданам Латвии паспорта или запретить нацистские шествия в Риге. Но оно может рассказать об этом и попытаться ниткой таланта стянуть разрыв — между ветеранами, гражданами и негражданами, между современной Ригой и крестьянской Латвией.

Рядом со знаменитыми образцами югендстиля, построенными отцом Сергея Эйзенштейна, мы сидим в модной винотеке в стиле хай-тек. К вину приносят удивительный, похожий на снежки сыр.

— Это наш, латышский сыр, — отвечает на мой вопрос бармен. — Его нигде больше не встретите. Он из нашей деревни.

Фото: Митя Гурин; иллюстрация: Варвара Аляй

У партнеров

    «Русский репортер»
    №45 (173) 18 ноября 2010
    Журналистика
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Портфолио
    Путешествие
    Реклама