Шурупчики и рога

Культура
Москва, 10.03.2011
«Русский репортер» №9 (187)
Со времен Булгакова во внутреннем, человеческом устройстве театра мало что изменилось. Конфликты все те же, ссоры, примирения и интриги все на той же почве. И часто едва ли не теми же словами: «Прошу не учить меня, как знать сцену!» Вот несколько случаев из театральной жизни Москвы

Иллюстрация: Варвара Аляй

Молодой режиссер зашел в туалет вверенного ему на время постановки театра. Закрывшись в кабинке, он услышал диалог монтировщиков возле умывальника:

— Ё-моё, понавешал деревяшек, я тоже так могу, — говорил первый монтировщик. — А чё мы по сцене ходим в спектакле, мы что, нанимались? Новое он, б…дь, открывает!

Второй монтировщик согласился многозначительным «м-да».

Режиссер вышел из кабинки. Лица монтировщиков просветлели:

— Ой, Алексей Степанович, а мы вот тут. Уже начинаем?

Актер X, вечно опаздывающий на репетиции, решил перейти из оборонительной позиции в наступательную. Когда помреж спустя двадцать минут после начала репетиции позвонила ему и спросила: «Миша, где вы?», актер Х ответил, и в его голосе был вызов:

— Я недалеко. У меня дело.

— А когда вы будете? — мягко спросила помреж.

— Если бы я знал, когда я буду, я бы так и сказал! — обнаглел актер Х и положил трубку.

Актеру Y было сделано замечание, что последний спектакль он играл не лучшим образом. Переживая это в себе два дня и так до конца и не пережив, актер Y созрел к бунту. Он пришел на репетицию и хлопнул дверью так, что из притолоки вылетело облако пыли.

Потом он стал перевирать текст, а когда помреж сделала ему замечание, взвился:

— Что вы меня прерываете! Дайте доиграть! Я, может, еще не вышел на точку!

Режиссер подождал конца сцены и начал разбор роли обтекаемо:

— Немного потеряна динамика…

— Ах, динамика потеряна! — закричал актер Y. — Театр — это живое дело!

— Но вчера было значительно лучше.

— Вчера! — угрожающе захохотал актер Y. — Вчера было вчера! А сего­дня артист в другом настроении.

— Но вы все хорошо делаете, — сказал режиссер примирительно.

— Это я сегодня хорошо, а завтра сделаю плохо, — упорствовал актер.

В этот момент художник-поста­новщик, которому никак не удавалось обсудить с режиссером смету, вскарабкался на декорацию и пополз наверх, иллюстрируя открывающиеся перспективы.

— А здесь пойдет труба! Водопроводная.

Актер Y терпеливо ждал, когда можно будет продолжить бунт.

— Вот тут она даст изгиб, труба! — кричал с верхотуры художник. — А тут будут такие шурупчики. Шурупчики я тоже вписал!

Режиссер развернул смету, стал вчитываться:

— Так, рога козлиные…

Актер Y поразился такому пренебрежению к себе, плюнул и ушел в буфет. Там он мгновенно успокоился, занял у светотехника двести рублей и стал рассказывать историю про австрийского герцога.

После актеры отмечали премьеру, пили и играли на рояле. Периодически возникал хмурый охранник и скучно говорил:

— После полуночи нахождение в театре запрещено…

 rep_187_pics Фото: Митя Гурин
Фото: Митя Гурин

Но крышка рояля не закрывалась, разве что кто-то для приличия убирал апельсиновую кожуру со столиков.

Наконец охранник всех выпер, ворча. Народная артистка у дверей служебного входа сказала ему:

— Вот вы думаете, что театр — это вы? А на самом деле…

Актер набросил на нее полушубок и увел подальше от греха.

Театр — это на самом деле все. И технические службы, и драматурги, и костюмеры. Это мир одуряющий, наркотический. Попадая в него, неизбежно становишься героем «Театрального романа».

Мир этот спаян с миром вещей, бутафории, конструкций, декораций, актерского быта — и даже если тебе кажется, что ты профессионал и все понимаешь в театре, на самом деле это означает, что ты ни черта не понял и пытаешься мир этот сузить.

Булгаков, еще гимназистом охмуренный театром, сам работал актером и знал о театре все — о лаках, красках, электроаппаратуре, знал термины и сценические словечки, обходил изнанку декораций, откосы, шумовые аппараты, слушал и любил актеров, лепил из их реплик роли, внимательно изучал, что нужно в пьесе, чтобы актерам было возможно ее сыграть. И все равно смотрел на эту волшебную машинерию, как ребенок. И жаловался, что МХАТ сгубил и искалечил его пьесы, выпил кровь. Но и кровь театра вошла в его тексты.

«— Прошу не учить меня, как знать сцену, — сказал Андрей Андреевич и оборвал шнурок на папке.

— Приходится! Приходится, — ядовито скалясь, прохрипел Романус.

— Я занесу в протокол то, что вы говорите! — сказал Андрей Андреевич.

— И я буду рад, что вы занесете!

— Прошу оставить меня в покое! Вы дезорганизуете работников на репетиции!

— Прошу и эти слова занести! — фальцетом вскричал Романус.

— Прошу не кричать!

— И я прошу не кричать!»

Но все равно ведь в театре кричат. И будут кричать. По крайней мере, на этой неделе в театрах Москвы еще кричали.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №9 (187) 10 марта 2011
    Власть на местах
    Содержание:
    Партия без власти

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Среда обитания
    Путешествие
    Реклама