Приобрести месячную подписку всего за 350 рублей
Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Общество

Быт после смерти

2011
Фото: Семен Кац для «РР»

«В субботу» — вторая режиссерская работа классика отечественной кинодраматургии Александра Миндадзе и первый в истории художественный фильм о Чернобыле. Зрителю показывают один день после катастрофы, но этого вполне достаточно, чтобы понять, как русский — он же советский и постсоветский — человек реагирует на катаклизмы и относится к собственной жизни и смерти. Фильм снят на бегу, в режиме «реального времени» — так, будто все происходит здесь и сейчас: произошедшая некогда катастрофа, которую мы предпочитаем не помнить, оказывается настоящей

Александр Миндадзе — один из немногих наших кинематографистов, кто состоялся еще в советское время и для кого последующий слом эпох не оказался фатальным. Когда рухнул СССР, он в отличие от своих старших коллег не растерялся и не впал в перестроечную эйфорию в отличие от младших. Вместо этого Миндадзе стал исследовать катаклизмы распада государства.

В «Армавире» (1991) по его сценарию речь идет о затонувшем судне, где после катастрофы жертвы — мужья и жены, отцы и дети — не могут найти и узнать друг друга. В «Пьесе для пассажира» (1995) Миндадзе вновь исследует глобальную «перемену участи» — на примере советского судьи и его подсудимого, которые после распада Союза поменялись местами: первый становится проводником в поезде, а второй, отсидев срок, — успешным предпринимателем. Во «Времени танцора» (1997) в поле зрения сценариста первая чеченская война, еще больше раздробившая бывшую империю.

Любое потрясение, в том числе и Чернобыль, Миндадзе рассматривает с точки зрения обычного, негероического человека, раздавленного обстоятельствами. «В субботу», вышедший накануне 25-летия чернобыльской аварии, — не столько фильм о том, какой была советская Россия и откуда взялась постсоветская, сколько рассказ о внутреннем состоянии любого современного человека, уже привыкшего бежать без передышки и вести себя как чудом выживший даже тогда, когда ничего особенного не происходит.

Чернобыльские свадьбы

Действие «В субботу» происходит в Припяти, маленьком городе рядом с Чернобыльской АЭС. Съемки проходили там же?

Я был там пять лет назад. Сейчас это брошенное огороженное место, все там в запустении. Мы не могли там снимать, потому что нам нужен был этот город до того, как все произошло, еще живой, полный народу, молодежи, с объявлениями на столбах об обмене квартир…

Масса людей хотела обменяться и жить в Припяти, потому что это был привилегированный советский город, как и остальные города при атомных станциях, — с лучшим снабжением, чистый и прочее. Как Дубна и Пущино в Подмосковье. Или Протвино, где тоже есть атомные установки, реакторы, синхрофазотроны.

Я снимал под впечатлением не от катастрофы, а от пышной мирной жизни, которая была там в тот момент. В день аварии в Припяти было шестнадцать свадеб. Это мне и было интересно — не кто какую кнопку нажимал, а именно человеческое отношение к опасности.

«Я снимал под впечатлением не от катастрофы, а от пышной мирной жизни, которая была там в тот момент. В день аварии в Припяти было шестнадцать свадеб»

Вы встречались с людьми, которые жили тогда в Припяти?

Да, многие из них живут сейчас в Киеве. Их поселили в так называемой Тройщине, на левом берегу Днепра.

Как они сами теперь относятся к Чернобылю?

Как к чему-то, что нельзя забыть. Для них это был перелом в жизни. Их выселяли без вещей, времени на сборы не было. Все, что нажили, — все осталось там. В лучшем случае успевали прихватить документы. 27 апреля в 12.00 их посадили в автобусы — и все.

А были такие, кто сознательно остался?

Нет, потому что выселяли буквально насильно, с милицией. И следили за тем, чтобы город полностью опустел. Из Припяти действительно всех вывезли. Но вокруг, в деревнях, в этой зоне отчуждения кто-то все же остался. Некоторые до сих пор там живут.

До аварии у кого-нибудь из них было представление о том, что такое может произойти?

Нет, это никогда никому и в голову не могло прийти, даже сумасшедшему. Было абсолютно твердое убеждение, что такое не взрывается. И ведь прежде действительно не взрывалось! А все неполадки, которые случались, не казались фатальными. Так уж, видимо, устроен человек: живет на вулкане, но не может себе представить, что вулкан когда-нибудь начнет извергаться. Более того, не верит в это даже в сам момент катастрофы.

В аварию не могли поверить не только жители Чернобыля, в ту ночь в это не верили профессионалы — работники станции. Наверно, это был какой-то психологический ступор. Директора станции выводили утром, на рассвете, показывали ему на асфальте графит и говорили: «Вот же графит, он не мог оказаться тут иначе, кроме как в результате взрыва». А он все равно не верил.

Тогда, в 1986-м, я был с Абдрашитовым и Рербергом (Георгий Рерберг — выдающийся советский кинооператор. — «РР») в Минске, на крыше, на съемках фильма «Плюмбум». То есть недалеко от аварии. Были какие-то слухи — ну хорошо, что-то там грохнуло, да, опасно. Потом они стали усиливаться. Но мы не то что… у нас даже мысли не было, что надо сесть в поезд и уехать. Никакого страха вообще не было.

А ощущение, что происходит что-то грандиозно-историческое? Какая-то извращенная эйфория по этому поводу?

Нет-нет. Наоборот, Рерберг даже радовался, что небо было затянуто теми самыми облаками, которые нагнало на Белоруссию, и мы снимали «в молоке», то есть практически без световых перерывов. А буквально через год-два мы с Абдрашитовым в Киеве, в парке, снимали «Слугу», и Олегу Борисову, больному лейкозом, в голову не приходило бежать или хотя бы сказать: «Понимаете, нам не надо бы здесь снимать».

А было что-то в советской жизни, что вызывало у вас страх?

Во всяком случае, не глобальные вещи. Я ни на каких войнах, слава богу, не был. Ну, бывали какие-то критические ситуации, всякое бывало.

Вот взрывается метро, а вы там вчера ехали, но вы и завтра поедете. Вот и все. Это чисто умозрительный страх смерти. Вы думаете: какой ужас, жить невозможно и так далее. Но все равно едете. Жизнь берет свое. Мелочи, какие-то дела, сама рутина повседневности каким-то образом компенсирует то, что происходит у вас внутри. Жизнь в этом смысле побеждает всегда. И пустяки странным образом становятся важнее. Необходимость, не знаю, поехать в редакцию, ваши дела в этой редакции, ваши статьи — постепенно это только и остается: вы забываете, что позавчера тут был взрыв.

Это как туфли, которые самозабвенно выбирает героиня «В субботу» в момент, когда надо бы бежать из зараженной Припяти?

На этом в фильме все и построено — на этой компенсации, на силе мелочей. Когда она выбирает туфли, только это ею и владеет, она совершенно не думает о радиации. Равно как и герой начинает стучать в барабан и тоже забывается, а потом снова вспоминает — холодеет. Потом снова забывает, потом опять холодеет, потом снова забывает и отвлекается. Это амплитуда, которая свойственна человеку.

Сейчас осознание опасности стало более сильным: интернет кишит всякими предупреждениями, догадками, катастрофическими прогнозами. Но все равно ничего не меняется: вы едете дальше, потому что вам надо дописать то, что вы должны дописать, и у вас нет выбора — вы дописываете. И это уже не только наша ментальность. Вот Новый Орлеан — там же было предупреждение о навод­нении. Они же знали, но все равно не уехали. И это американцы, которые помешаны на здоровье и собственной безопасности.

Если говорить о развитии чернобыльской ситуации, то лучше взять книжку Светланы Алексиевич «Чернобыльская молитва» — это воспоминания людей, которые приезжали уже на ликвидацию катастрофы, когда на весь мир было объявлено, что Чернобыль равен двадцати Хиросимам. Ну и что? И со всего Союза ехали люди. И была там целая жизнь огромная. И пренебрегали, бывало, всякой предосторожностью, работая безо всякой защиты. И приписывали себе дни — вернее, убирали: если было положено пробыть там, я не знаю, десять дней, то по прошест­вии этого срока писали, что их было только три… Полное пренебрежение к собственной жизни.

Общество и память

У нашего общества короткая память: мне кажется, у нас мало кто помнит о 25-й годовщине Чернобыля. Откуда такая забывчивость?

Потому что все это слишком часто происходит. Русский XX век — это сплошные катаклизмы, революции, голодоморы, 37-е года, Великая Отечественная. И XX век не кончился, это все по-прежнему у нас происходит. Отсюда генетически выработанное отношение к смерти как к чему-то привычному, тому, что всегда рядом с тобой. Еще Бунин писал о том, что никто так, как мы, не упивается своей гибельностью. Думаю, это неевропейское отношение к смерти — результат не только советской истории, это еще с давних времен идет, чуть ли не из Средневековья. Очень много жертв.

Чернобыль стал еще и предвестником распада СССР. Но недавнее двадцатилетие перестройки у нас тоже прошло почти незамеченным…

По простой причине: большая часть общества — если в нашем случае вообще можно говорить об обществе — относится к перестройке негативно. Другое дело, что через два поколения, возможно, хорошо к ней будут относиться, будут справлять пятидесятилетие и столетие — все возможно. Но ныне живущие, по которым прошел водораздел эпох, относятся к ней так, как относятся.

«Интеллигенции как класса уже нет. Она у нас исчезла, как и во всем нормальном мире. Это теперь индивидуальный удел и выбор — быть интеллигентом»

Некое катастрофическое событие лежит в основе многих ваших сценариев. У вас это практически первоначало бытия. Почему?

C одной стороны, как ни кощунственно это звучит, это всегда драматургически выгодно: пограничная ситуация интересна тем, кто старается рассказывать о людях. Во время катастрофы, как ни парадоксально, жизнь начинаешь видеть в ее самых ярких и дорогих сердцу оттенках. Это такое своего рода внутреннее очищение.

Ну и потом, очень много неописанных событий, у которых мы просто в долгу. У нас масса белых пятен в истории и, соответственно, в искусстве. У нас о Великой Отечест­венной написаны считанные произведения, из которых достойных — еще меньше. И при этом мы не стремимся экранизировать выдающегося военного писателя Астафьева, мы предпочитаем писать какие-то глянцевые истории о войне, не имеющие к ней уже никакого отношения. Хотя есть «Прокляты и убиты» — бери и снимай, но к этому интереса нет.

Почему?

Вопрос риторический. А если кто-то и пытается идти сложными путями, вскрывать суть, то это часто остается на уровне личной инициативы, которую никто не поддерживает. Тебе, конечно, не запретят это делать, но это лишь твое личное дело, твое собственное мужество. Пожалуйста, касайся, но на это довольно сложно получить деньги, особенно в кино. Впрочем, для искусства двадцать лет — срок маленький. Будем себя этим утешать. Все-таки «Войну и мир» Толстой не сразу написал.

Но при этом люди за эти двадцать лет очень изменились.

Это общество — все-таки общество потребления. Конечно, это прогресс, это, как ни крути, движение страны к цивилизации. Все так и должно быть. Но то, что человек при этом стерилизуется, стирается, стандартизируется, несомненно. На Западе человек не хочет переживаний в искусстве. Он может и даже хочет поплакать и поволноваться, но только так, чтобы потом пойти хорошо пообедать, поговорить об этом еще минут двадцать и успокоиться.

Подождите, на Западе зритель куда больше готов к восприятию катастроф в искусстве…

Думаю, тут дело в дифференцировании. Развлечения — налево, что-то более сложное и серьезное — направо. Все честно. А у нас много обманной рекламы, когда обещают одно — в аннотациях, на плакатах, — а потом человек получает совершенно другое. На Западе цирк не выдают за музей. И зритель знает, куда он идет.

Если сравнивать общество потребления с советским обществом, озабоченность собственным комфортом, по-вашему, как-то внутренне обедняет человека?

Потребляют на самом деле от силы процентов двадцать. Вот этим двадцати процентам, поскольку йогурт сладок и мобильный телефон от уха не отнимается, хочется и дальше так жить. Конечно, отношение к опасности у них другое. Но это не ментальность народа, это ментальность преуспевших людей.

Говорят, Франция сдалась немецким оккупантам, лишь бы продолжать есть сыр, выращивать вишни — в общем, чтобы комфорт и быт не пострадали.

Пусть французы сами о себе судят. Возможно, они и впрямь слишком дорожили своей жизнью и своими привычками. А в нашей стране для многих и многих людей война, несмотря на страшные потери, была лучшим временем жизни, ее расцветом. Может быть, поэтому западные зрители не очень понимают «В субботу». «А чего они не бегут, если опасно? Наоборот, все больше расцветают…» Вот как объяснишь, почему Москву не сдали? Почему Гитлер сюда не вошел? Никто до сих пор не понимает, как это произошло…

Народ и люди

Все ваши истории — о конфликте социального и человеческого. В «Магнитных бурях», например, герой разрывается между любимой женщиной и рабочей массой, бунтующей из-за приватизации их завода. Насколько одно определяет другое?

Сложно разглядеть в человеке рождение или смерть собст­венно человека, которые происходят вопреки или благодаря социальным шорам. Когда человек, ненавидя, начинает любить — это вечная история. Пусть это хоть история офисного работника, если не относиться к нему как к «офисному планктону». Вот и надо залезть в него, надо посмотреть, насколько он сам себя подавил и вспоминает ли о себе прежнем. Надо угадать его несоциальную драму.

Вам интересно написать такую драму?

Не знаю. Героя надо любить или ненавидеть. А у меня пока только снисходительность и сожаление, что неплодо­творно. Вот рабочий из «Охоты на лис» (этот герой начинает помогать молодому парню, который участвовал в его избиении и получил за это срок. — «РР») у меня вызывает до сих пор сильные чувства: это человек, который не знал, что можно быть другим, и ничего о себе не знал, скрываясь за социальной маской.

А современный пролетариат — он вам интересен?

Звучит пафосно… Что сказать? Мы в долгу перед людьми, которые живут вокруг нас. Работают, нищенствуют… Ничего про них толком не написано.

Почему?

Почему искусство не отражает жизнь сегодняшнюю? Потому что они разошлись еще дальше по своим углам, искусство и жизнь. Искусство и раньше, слава богу, ничему не учило, в лучшем случае — ставило проблему. Но сейчас в нем нет даже тех мифических идеалов, лживых лозунгов, которые по крайней мере привлекали внимание человека своим назиданием и уж точно не делали его хуже.

А сегодня уже не до примеров для подражания или отрицания. Тебе уже не говорят: «Ты должен быть лучше». И при этом если ты предал, то ничего страшного. Если от тебя женщина ушла — плевать. Если ты сам ее у друга отобрал — нормально. Лишь бы ты победил, оставался богатым. И умел ломать челюсти другим, с тобой не согласным. Это, кстати, посыл сегодняшнего телевизора. Демагогические советские идеалы уничтожены, а человеку внушают, что он — табуретка, если у него нет денег и физической силы. Вот этого всего, при всей лжи, пожалуй, раньше не было.

Вы никогда не писали про интеллигенцию, у вас нет героев-интеллигентов. Почему?

Сейчас как раз время героев-интеллигентов, потому что интеллигенции как класса уже нет. Она у нас исчезла, как и во всем нормальном мире. Это теперь индивидуальный удел и выбор — быть интеллигентом. Им может быть отдельный цивилизованный человек — да хоть китаец, живущий в Америке и читающий Веничку Ерофеева в подлиннике. То же и с пресловутой шкалой ценностей, гамбургским счетом: что хорошо, что плохо. Опять же решать каждому самостоятельно, в одиночестве, обнаруживая свою интеллигентность. Так что об интеллигенции писать поздно, а об отдельном человеке — самое время.

В «Отрыве» и «В субботу» задана очень большая скорость, которая не ощущалась в ваших ранних фильмах. Этот мотив бега — чем он обусловлен?

Это новая скорость рассказа, надеюсь, адекватная времени. Время пошло быстрее, не разглядишь, мимо кого ты пробегаешь. Жизнь ускорилась, стала радикальной. Но главная неочевидность в ней — это что будет дальше. Куда ты бежишь? И даже вопрос: «Кто ты такой?» уже менее важен, чем вопрос: «Есть ли смысл в твоем движении?»

Фотографии: Семен Кац для «РР»; предоставлено «Кино без границ»

Александр Миндадзе — режиссер, сценарист, классик отечественной кинодраматургии.

Родился в 1949 году в Москве в семье знаменитого сценариста Анатолия Гребнева. В 1971-м окончил сценарный факультет ВГИКа. Автор множества сценариев, десять из которых поставлены Вадимом Абдрашитовым. В 2007 году дебютировал как режиссер с фильмом по собственному сценарию «Отрыв». В 2011-м на Берлинском кинофестивале состоялась премьера его второй картины — «В субботу». Лауреат множества национальных и международных премий.

№15 (193)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Дать рынку камамбера

    Рынок сыра в России остается дефицитным. Хотя у нас в стране уже есть всё — сырье, поставщики оборудования и технологии

    Струйная печать возвращается в офис

    Обсуждаем с менеджером компании-лидера в индустрии струйной печати

    Когда безопасность важнее цены

    Экономия на закупках кабельно-проводниковой продукции и «русский авось» может сделать промобъекты опасными. Проблему необходимо решать уже сейчас, пока модернизация по «списку Белоусова» не набрала обороты.

    Новый взгляд на инвестиции в ИТ: как сэкономить на обслуживании SAP HANA

    Экономика заставляет пристальнее взглянуть на инвестиции в ИТ и причесать раздутые расходы. Начнем с SAP HANA? Рассказываем о возможностях сэкономить.

    Аквапарк на Сахалине: уникальный, всесезонный, олимпийский

    Уникальный водно-оздоровительный комплекс на Сахалине ждет гостей и управляющую компанию

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».


    Реклама