«Люди хотят жить в простых временах»

Культура
Москва, 28.04.2011
«Русский репортер» №16 (194)
Американский телеканал HBO объявил, что будет снимать сериал по знаменитому роману английского фантаста Нила Геймана «Американские боги». Книга вышла в 2001 году и получила две главные в мире фантастов премии — Хьюго и Небьюла. Это история о непростых отношениях, которые складываются между древними (в основном скандинавскими) богами, живущими в нынешних США, и богами новыми — вроде Интернета и Телевидения. Выбор именно этого сюжета для телесериала симптоматичен: современная массовая мифология создается большими технологичными кино- и телепроектами, многие из которых основаны на старой доброй литературной фантастике. О том, как в наше время создаются альтернативные вселенные, «РР» узнал у Нила Геймана

Ваша первая успешная экранизация — блокбастер «Звездная пыль» по сказке, действие которой происходит в викторианской Англии. Почему вам так нравится Викторианская эпоха? Почему она вообще стала таким популярным трендом во всем мире?

В те времена уже были канализация и горячая вода в водопроводе, то есть вроде бы там было комфортно жить, почти как сейчас. Но вместе с тем это была совершенно другая эпоха — видимо, сочетание этих двух факторов очень привлекает писателей. Я, кстати, не уверен, что сам хотел бы жить в те времена. Даже фанаты стимпанка, главные адепты Викторианской эпохи, на самом деле только делают вид, что хотели бы жить тогда. То есть они, конечно, хотели бы, но… не расставаясь при этом со своими айподами. Просто пускай их айподы выглядят так, будто они из XIX века — с разными там шестеренками, винтиками.

К тому же те времена представляются нам более простыми. А люди всегда почему-то мечтают жить в простых временах. Но это не более чем иллюзия: в истории человечества никогда не было легких периодов. Если спросить пещерного человека, выяснится, что и у него жизнь была очень сложная.

Лично меня в Викторианской эпохе больше всего привлекает социальное расслоение. Это было общество, разделенное на слои и классы, эпоха иерархии. Постоянно приходилось преодолевать какие-то трудности: даже обычный разговор между двумя людьми в той или иной степени становился проблемой, если это были люди из разных классов. Но это я, конечно, как писатель говорю: такое расслоение делает более сложной и интересной мою работу. А как человек я, естественно, предпочитаю жить в мире, где нет никаких социальных и прочих делений.

Вы сперва жили в Англии, потом переехали в США. Американская «империя» действительно так похожа на Британскую, как говорят?

Британская империя была в первую очередь империей коммерсантов. И ее экспансия всегда была обусловлена угрозой коммерческим интересам.

С Соединенными Штатами другая история. Это просто очень большая страна, которая считает, что постоянно должна — по разным причинам и разными способами — защищать свою территорию. Если бы они могли, они окружили бы себя со всех сторон забором, как на мексиканской границе. И с удовольст­вием построили бы такую же стену на границе с Канадой.

Посмотрите на Британскую империю — над ней и правда никогда не заходило солнце. Действительно, говорят, оно не заходило, потому что англичане в темноте друг другу не доверяют. Так или иначе во времена расцвета империи большая часть карты мира была закрашена розовым — цветом, которым традиционно отмечают английские вла­дения. А теперь посмотрим на карту США — 50 штатов, Пуэрто-Рико, некоторое количество островов в Тихом и Атлантическом океанах, а также базы по всему миру — и все. Это всего лишь военные базы, благодаря которым американцы, как это ни парадоксально, могут чувствовать себя защищенными. Вот в чем разница между американской и британской империями. То есть на самом деле ничего общего!

Ваш жанр — это страшные сказки. Почему вас так тянет к хоррору?

Начнем с того, что я не уверен, бывают ли вообще нестрашные сказки. Если вы мне такую все-таки найдете, то на самом деле это окажется страшная сказка, из которой кто-то вынул все ужасы и люди об этом благополучно забыли. Хорошая сказка непременно должна быть жуткой.

Мне в одинаковой степени близки высказывания австрийского поэта Райнера Марии Рильке и американского поэта Огдена Нэша. Первый сказал, что каждый ангел ужасен, а второй — что там, где есть монстр, есть и чудо. Но хоррор для меня — приправа, а не еда. Что-то вроде кетчупа. Всегда есть еще и основное блюдо. Но я люблю кетчуп.

А когда вы поняли, что вы писатель?

На этот вопрос есть два ответа. Первый: в 19 лет. Была ночь, я лежал в кровати и страдал от бессонницы. Это была первая бессонница в моей жизни. И вот тогда я подумал, что, наверное, я писатель.

Тогда встал вопрос: что делать дальше? Я мог начать работать и зарабатывать на жизнь, я бы с этим справился. А потом мне бы стукнуло восемьдесят, я опять лежал бы — в больнице на кровати — и думал: а мог ли я стать писателем? То есть я этого так и не узнал бы.

И я решил, что все-таки попробую. Хорошо, пусть даже я провалюсь — ну так стану мене­джером отеля! И через шестьдесят лет, лежа на больничной кровати, я скажу себе: «Я был неплохим менеджером отеля, а писателем я не стал». Но я буду это знать точно.

Это был первый ответ…

Да, есть и другой: в позапрошлом году. Я получил премию Небьюла, а потом весь год ухаживал за Амандой Палмер (американская певица, вторая жена Нила Геймана. — «РР») и ничего не писал. И вдруг я оглянулся.

До этого я все время только и делал, что шел вперед. А тут остановился и вдруг обнаружил, что в моей комнате стоит шкаф, заполненный одними моими книгами. Целый шкаф, который занимает много места и прилично весит. Миллионы книжек проданы по всему миру. Люди покупают их, обсуждают друг с другом, приходят на встречи. Вот так я понял, что все-таки я писатель.

То есть первая премия Хьюго — за «Амери­канских богов» в 2002 году — вас в этом не убедила?

Нет. А вот четыре премии Хьюго уже убе­дили.

Но между тем моментом, когда вы решили стать писателем, и первой литературной наградой прошло почти десять лет. Вы не жалели, что не стали менеджером отеля?

Не жалел, хотя было довольно трудно. Спасало только то, что у меня особое зрение: я смотрел только вперед. Закончил одну книгу — концентрируешься на следующей. И так год за годом. Да, хорошо, что вы спросили про первые десять лет моей писательской карьеры. Чем я жил, как платил по счетам, кормил семью и при этом сочинял новые книги? Самому интересно. Я, например, написал тогда биографию группы Duran Duran. Плохо, что ли? Зато кормил детей.

А вообще вам надо заставлять себя писать — или это дается вам легко?

Тут есть разные ролевые модели. Есть писатели вроде Дугласа Адамса. Когда ему нужно было писать роман, его запирали в отеле: в одном номере Адамс, в другом — его издатель. Так была написана четвертая часть «Автостопа по Галактике».

Есть писатели вроде Терри Пратчетта, которые пишут даже в гастрольных турах. Можете не сомневаться: приехав в очередной город, Терри встанет рано утром и еще до завтрака напишет две или даже две с половиной тысячи слов. И так каждый день.

Я не отношусь ни к тем ни к другим. Хотя самые волшебные моменты моей жизни связаны все-таки с писательством. Смотришь на лист бумаги — а там есть что-то, чего еще недавно не было… Знаете, когда я был мо­ложе, я мечтал написать свое имя на стене. Ну, что-нибудь вроде «Нил был здесь». И теперь мне кажется, что я его написал. Контур сделал. Осталось только закрасить.

Вы автор шести больших романов, чуть ли не сотни комиксов и сценарист девяти фильмов и сериалов. В чем для вас как писателя разница между книгой, комиксом и кино­сценарием?

Их объединяет только алфавит. А так комикс — это письмо: ты пишешь послание художнику, который должен превратить твои идеи в свои картинки. Роман ты пишешь для читателя: ты посылаешь ему код, в котором зашифровал то, что придумал, а он читает и должен восстановить в своем воображении выдуманную тобой вселенную. Сценарий же — это чертеж, похожий на архитектурный: когда архитектор приступает к нему, он еще не знает, как в итоге будет выглядеть здание. Так же и сценарист: он вычерчивает словесный узор для нескольких сотен людей, среди которых — костюмеры, актеры, каскадеры. И они сделают из этого рисунка что-то свое.

Картинки, кино — в целом понятно. А интернет добавляет в современную литературу какое-нибудь новое измерение? Что вообще будет с литературой в эпоху интернета?

Интернет, разумеется, литературу меняет. Вот, например, есть концепция не заслуживающего доверия рассказчика. Еще каких-то двадцать лет назад она казалась очень сложной — то есть она была осуществима, но в романе, а не в школьном сочинении. А сейчас она кажется простой и само собой разумеющейся — скажем, дневник тринадцатилетней девочки, который на самом деле ведет спившийся пятидесятилетний водитель грузовика. Это уже не кажется чем-то не­обычным. Такая ситуация встречается часто, и люди к ней морально готовы. Интернет меняет литературу в том смысле, что мы больше не верим ей.

А вы отделяете ведение блога от литера­туры? Вы ведь активный пользователь твиттера…

Блоги — это блоги. Они могут быть лишь инструментом для создания литературы. Возможно, когда-нибудь появится самостоятельная блог-литература, но пока такой нет. «Дракула» — эпистолярный роман, но сами по себе вырезки из газет или писем не могут стать литературой.

Самые коммерчески успешные фантастические миры

У партнеров

    «Русский репортер»
    №16 (194) 28 апреля 2011
    Реформа школы
    Содержание:
    Долой реформы!

    От редакции

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Путешествие
    Реклама