Жизнь после надежды

Репортаж
Москва, 13.10.2011
«Русский репортер» №40 (218)
Продавец в сельпо, горничная в гостинице, директор ДК, сельский гинеколог, полицейский, священник, доярка, глава района, пастух, гробовщик, безработный алкоголик — что общего у всех этих людей? Единственный правильный ответ звучит как-то неправдоподобно: все они счастливы. Тем настоящим, взрослым счастьем, которое не осуществленная надежда, а состояние любви и веры. Но увидеть и понять это можно только с близкого расстояния. Минувшим летом «Русский репортер» провел очередную летнюю школу. В деревню Ручки Максатихинского района Тверской области съехались более семисот молодых активных людей со всей страны. В свободное от взаимного обучения время будущие журналисты познавали окружающую действительность. В результате получились репортажи, лучшие из которых мы решили опубликовать. Они поразили нас не только качеством текста (этим сегодня никого не удивишь), но и стремлением делать зрелые, взрослые выводы. Расстояние между юношеским городским максимализмом и зрелостью деревенского конформизма оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать. И это хорошая новость

Фото: Евдокия Добрева

172 соска и одна женщина

Наталья Боженова, Любовь Кукушкина

В деревне Ручки 3.30 утра. Вокруг темно, только ферма светится слабыми огнями. Почти все коровы еще дремлют, некоторые проснулись и сонно вертят головами. Доярка тетя Нина Бреднякова, худенькая женщина в сером потрепанном халате, гремит вед­рами в подсобке. Ее утро начинается одинаково уже 34 года.

У фермы кривые, потемневшие от времени ворота. Ржавые петли скрипят пронзительно, будто открываются врата ада. Тетя Нина кидает в железное ведро с водой белую марлю. Ситцевая косынка прикрывает гладкие черные волосы. Резкие морщины, темные круги под глазами.

— Вставайте, вставайте, подъем! — она хлещет коров мокрой тряпкой по бокам, затем ржавым скребком начинает загребать сено на середину прохода. Раздается дикий скрежет, и, чтобы задать вопрос, приходится очень сильно кричать. Тетя Нина кричит в ответ, она вообще разговаривает громко.

— Это потому что я уже плохо слышу, — объясняет доярка. — У нас здесь все гремит, и рано глухота развивается.

Тетя Нина беспрестанно работает — в коровнике, дома, опять в коровнике, и так по кругу. Сама она называет свою работу адской.

— Но трудиться надо: у меня мать еще жива, двое сыновей женаты уже, внучек трое.

Разговорчивая продавщица в деревенском магазине «Престиж» описала сообщество местных доярок одной, но емкой фразой:

— Среди них только Бреднякова путная.

— Правильно, — согласно кивает тетя Нина. — В деревне путные все, кто не пьет. Я почти всегда одна в коровнике. Сюда идти некому, вся молодежь спивается… Две доярки у нас, 37 лет и 44 года, умерли недавно. Когда водка закончилась, нашли пятилитровую канистру стеклоочистителя.

Эти дикие истории тетя Нина излагает почти не меняя интонации, крича напряженным хриплым голосом. Некоторые гласные она растягивает: «спи-и-иваются».

Вакансии доярок в Ручках периодически закрывают разные неместные. Но все они на поверку оказываются ненадежными. Только вчера в коровник устроились две доярки, мать и дочь, приехавшие из соседнего Красного Холма. Тетя Нина отказывается верить, что они приживутся. Она считает, что работа в коровнике — ее личное проклятие, и не желает делить его с кем-либо.

— А ваши дети не употребляют?

— Ну что вы! Они работают. Один сын в бригаде лесхоза, другой на гусеничном трелевочнике лес таскает по буеракам.

Впервые строгий взгляд тети Нины смягчается и светлеет, а из голоса исчезают надрывные ноты. Она очень гордится своими сыновьями.

Тетя Нина волочет по полу алюминиевые доильники, прицепляет к вымени черные резиновые трубки с насадками, потом сливает в ведра молоко. Всего в ее ведении 43 коровы. Когда она начинала работать, на каждую доярку приходилось по 25 голов.

— Я в семнадцать лет школу окончила. В июне мне аттестат дали, а в июле я уже на ферму пришла.

Это было в 1977 году. Страной правил Брежнев. Потом были Андропов, Черненко, Горбачев, Ельцин, Путин. Сейчас у власти Медведев с его «Сколково», твиттером и форумами сознательной молодежи на Селигере. А тетя Нина таскает все те же оцинкованные бидоны и процеживает молоко через марлю. В своих рассказах она чаще всего употребляет слово «раньше»:

— Раньше, при советской власти, за нашу работу деньгу платили большие: и сорок, и пятьдесят рублей. Все можно было купить. Это сейчас платье по моде пять тысяч стоит.

Потолок коровника покрыт серо-зеленой плесенью. В углах, на двери, на стойлах — свалявшаяся паутина. Лампочки облеплены миллионом мелких мошек, отчего плохо пропускают свет.

— Утром темно, когда встаю. Вечером темно, когда прихожу, — горько вздыхает тетя Нина. — Кажется, что я в сплошной ночи живу.

В священных книгах утверждают, что ад — это мучение темнотой в присутствии света. Бог дарит свет, а темнотой правит дьявол с рогами и хвостом. В коровнике слышен звон железных цепей. Тетя Нина подставляет бидон под очередного рогатого «дьявола».

— Вы довольны своей зарплатой?

— Я сколько надою, столько и заработаю. Если десять тонн в месяц надою, где-то шесть тысяч выходит.

За эти деньги тетя Нина не только исполняет обязанности доярки, но и тянет на себе массу дел, на которые охотников не нашлось. Даже роды у коров она принимает сама.

— Животные часто умирают?

— У коровы век-то короткий. Раньше внимания было больше, их подробно осматривали — они и семнадцать лет жили. А сейчас дай бог семь протянут. Если будет рожать и матка выйдет, ей сразу нож в горло. Иногда бывает, с утра приду — а корова околела. Недавно телка на цепи повесилась — угодила рогом в кольцо, запуталась и выбраться не смогла.

— Кем вы мечтали стать в детстве?

— Да никем не мечтала! У меня отец рано умер, о профессии не было и речи. Раньше председатели по деревням ездили, агитировали молодежь становиться доярками, механизаторами. В семье младшие росли, надо было помогать. А сейчас не хватает человека, и ладно. Молодым никто не предлагает в колхоз идти. Вот они и болтаются по городу — многие профессию получили, а работать негде.

Еще одна корова лениво поднимается с колен, подпуская к себе доярку. Мерно гудят аппараты. Нас неудержимо клонит в сон. Самой тете Нине спать некогда. Она передвигается по ферме быстрым шагом, порой переходя на бег. Шумно плюхает в ведро тряпку — протирает грязное коровье вымя — нацепляет трубки доильника — опрокидывает бидон молока в ведро — таскает по два шестнадцатилитровых ведра в холодильник. Через пару часов молоко заберут на завод в Максатиху.

— Тетя Нина, вы когда-нибудь отдыхаете?

— Раньше отдыхали, а как же? Нам от проф­союза давали путевки. И к морю ездили, в Анапу, и на экскурсию по Прибалтике. А сейчас и профсоюз сохранился, да я сама не еду: коров оставить не на кого. Вот заболею — и подменить некому, больная прихожу.

— Вы телевизор смотрите, газеты читаете? Что думаете о ситуации в стране?

— А что я думаю? Политики пишут законы для себя. На селе изменений не чувствуется. Жизнь катится к концу света. Раньше государство людям помогало, а теперь оно как на нас смотрит? Задо-о-ом!

Круги ада у Данте — это расплата за грехи человеческие. Доярке тете Нине грешить некогда: она ходит на работу, следит за хозяйством, растит внуков. Ее ад — следствие ее праведности. Собственная честность замыкает круг, из которого невозможно вырваться.

В 20.30 тетя Нина домывает последнее ведро и закрывает ворота.

Завтра в 3.30 она снова будет здесь.

Алкоголик и пирамида

Дарья Федорова

— Я в спокойствии. Мне ничего не нужно. Не нужно ничего, — слегка заикаясь, говорит 39-летний Саша Степанов из деревни Ручки.

У Саши нет ни жены, ни детей. Классический деревенский алкоголик и бездельник, он представляет собой бездонный колодец для социальных и психологических исследований. Я решила проанализировать жизнь дяди Саши с точки зрения теории потребностей Маслоу. В самом ее основании — потребности физиологические.

— Давай я тебе расскажу, как у меня проходит день. Записывай, — широко улыбается дядя Саша. — Встаю часов в шесть. А что делать, если не спится? Потом делаю себе поесть, чифиря крепкого. Если нет никакой работы, так я днем сижу дома, ничего не делаю. После обеда если найду — выпью. Если нет — лягу на диване и лежу, телевизор смотрю. Ужин приготовлю заранее, чтобы вечером только разогреть. А если работа есть, с утра работаю. Чтобы к вечеру отдыхать.

— Что готовите-то? — интересуюсь я, ожидая услышать типичный ответ заядлого холостяка: «яичницу».

— А что хотим, то и едим. Макароны вот готовлю, супы варю. Если мяса нет, грибной варю, гороховый, со щавелем. Когда денег нет, покупаю на двести рублей макарон, на месяц хватает. Так и питаюсь — вареными макаронами. Если деньги есть, покупаю «Приму» и пиво.

Дядя Саша гордится тем, что абсолютно свободен — ему не нужно каждое утро бежать в душный офис:

— Вот вчера приезжал участковый ко мне опять — калымить звал в Загли, дрова там докалывать. Поколол дрова, и опять деньги у меня есть. С калымом я больше зарабатываю, чем в колхозе. В кол­хозе-то получку какой месяц уже не дают. Если б не выпивал, мне бы хватало.

Я утопаю в речи дяди Саши. Он настолько честен с собой и верен себе, что осуждать его не получается. Спрашиваю, не скучно ли ему без семьи, а он смеется:

— Вот сейчас если я положил вещь вот сюда, а через неделю она мне понадобится, я знаю, что она лежит на месте. А если будет рядом женщина, она эту вещь десять раз переложит, а потом и забудет, куда полóжила. Вот и все. А помощница по хозяйству мне не нужна. И самому приготовить недолго.

— Но есть же потребности мужские.

— Есть. Если мне надо, бабы сами придут. Последний раз вон приходила дня два назад. Захочешь — скажи только, они тут как тут. У всех мужья есть, а все равно приходят. Только я не хочу, чтобы они со мной жили. Одна просилась, в Максатихе живет. Кармелита. Давай, говорит, у тебя останусь. А я отказал. Мне покой дороже.

Ложится он поздно — смотрит телевизор, пока не надоест. «Ящиков» в его доме три штуки. Правда, один не показывает, у второго звука нет, работает только третий, и тот приходится включать вручную: пульт потерялся. Дядю Сашу это очень огорчает, как будто это единственное неприятное обстоятельство в его жизни.

Рядом с физиологическими потребностями у любого человека стоит желание быть защищенным. Для городского жителя один из самых больших страхов — потерять работу. Дяде Саше этого бояться не нужно: работы у него и так нет. Но зато у него есть здоровье, а оно уже хромает. По медицинским меркам Саша, конечно, алкоголик. Хотя сам он считает, что может бросить пить в любой момент. При нас он даже бросил один раз — не пил целые сутки. Пьет он с достоинством, даже пиво. Городские пьют его медленно, смакуют. Дядя Саша наливает пиво в граненый стакан точно по краешек и выпивает залпом, как водку. Потом со стуком ставит стакан на стол, и лицо у него при этом такое, будто ничего и не было. Будто он все это время сидел на диване, а пиво и стакан нам померещились.

— Что бы вы сказали правительству, если бы вас спросили, как избавиться от пьянства в России?

— Сказал бы, что нужно дать людям работу. Была б работа — никто б и не пил. В советское время выпивали только по праздникам. Выпьешь стакан — и все, потому что если я сегодня напьюсь, то как завтра вставать? С утра работа. А сейчас деньги есть — вот и праздник, а если праздник, нужно напиться. У нас в деревне не было никогда такого, чтобы все заросло травой. Мы чуть ли не в драку за траву лезли. А сейчас где хочешь, там и коси. Я не был в Ямниках семь лет, а тут прошелся по ним недавно и удивился: огороды заросли березой. Обычно там картошка растет, или ячмень, или овес. А сейчас береза, представляешь?

Разрушенный колхоз — любимая тема дяди Саши. «Раньше-то все было хорошо, а сейчас все плохо» — главное оправдание собственных неудач. Когда он об этом рассказывает, глаза его бегают. Ему легче обвинить во всем экономическое положение в стране, чем себя. Кроме того, колхоз — это символ утраченных социальных связей, которые в пирамиде человеческих потребностей уже ближе к вершине.

— Вы любили когда-нибудь? — без особой надежды спрашиваю я дядю Сашу.

— А что? Любил. Двадцать пять лет мне было. У меня мотоцикл был, я в Максатиху ездил. Домой к ней один раз приходил, пьяный, правда. Матка ее вышла да выгнала меня. Надя, так ее звать, младше намного меня была. А потом переругались. Она пробовала травиться, таблеток наглоталась, ее в «скорую». Я приехал, мы опять с ней переругались, больше и не разговаривали. Что сейчас с ней, не знаю. Видел только, что с коляской ходит, — посмеивается дядя Саша в кулак. В глазах его не видно и капельки сожаления.

— Не скучно совсем одному? — мне настрой дяди Саши совершенно непонятен.

— Я никогда один не бываю. Племянница приходит, племянник.

— А если никто не будет приходить? Племянники-то вырастут да уедут.

— Ну, буду один.

— И не будет скучно?

— Нет. Пить буду.

Племянников дядя Саша очень любит. Когда о них говорит, взгляд его устремляется куда-то вдаль, на лице искрятся счастьем морщинки:

— Они часто ко мне приходят, племянники-то. На кровати прыгают, игрушки разбрасывают, дома из стульев строят. А уходят — мне убирать, — последнюю фразу дядя Саша произносит с какой-то особой гордостью. — Если кто их тронет, я за них убью. Даже сяду за них. Дом хочу на них оформить. Мне-то дом не нужен.

Мы были как-то раз у дяди Саши, когда к нему пришли племянники — Вика и Денис (11 и 9 лет). Сначала они стеснялись, а потом посыпалось:

— Дядя, денег дай!

— Извини, у меня сегодня нету, — оправдывался он. И уже обращаясь ко мне: — Когда есть, по сотне им даю. Все отдаю. Ты записывай там.

— Денис, а ты на что деньги тратишь, которые тебе дядя Саша дает? — спрашиваю я.

— На курево он тратит. Курит «Кент». Мама блок сигарет купит и ему курить разрешает, когда выпившая, — ответила за него Вика.

Желание быть уважаемым человеком и уважать других людей зарождается в семье. Фрейд, например, считал, что он бы не добился такого оглушительного успеха и всеобщего уважения без всеобъемлющей любви его матери.

— Расскажите о своих родителях.

— Отца я не знал, мне пять лет было, когда он с собой покончил, — немного заикаясь, рассказывает дядя Саша. — Повесился в сарае. Любил выпивать и все такое.

— У вас есть сестры-братья?

— Три сестры. Старшие в Питере живут. Одну вообще давно не видел, а вторая — ничего, приезжает каждый год ко мне, помогает продуктами, молодец. Четыре года назад матка у меня умерла, самолично из петли вытас­кивал. Болела она, не хотела, чтобы я за ней ухаживал, — последнюю фразу дядя Саша произносит чуть не скороговоркой.

От таких неожиданных фактов я совершенно теряюсь и брякаю:

— А сестры вас в смерти матери не обвиняют?

Дядя Саша этому вопросу даже не удивляется:

— Одна сестра обвиняла. Я ей сказал: «Где ты была все эти тринадцать лет?» Она подумала и извинилась потом. Гроб вот здесь стоял, она на коленки упала: «Мамочка, прости, что меня так долго не было!» Вот так. Когда мама умерла, я чуть ли не месяц пил.

— А что вам мешает переехать в Петербург, поближе к сестрам?

— Из деревни я никуда не уеду, я здесь родился, — дядя Саша вдруг сильно озлобляется. — Меня звали в Питер. В месяц на пятнадцать тысяч работа — коробки таскать пустые. Я отказался. Ни от кого не хочу зависеть. В своем доме я господин всего.

Последняя фраза произнесена особенно громко — я еще не слышала, чтобы дядя Саша так кричал. Сразу стало ясно, почему он упростил свою жизнь до минимальных потребностей, ясно, как сильно он боится потерять контроль над маленьким миром, в котором он, пусть даже только самому себе, но господин.

— А в целом у вас в деревне дружно живут?

— Дружно, иначе никак. Страшно с кем-то ссориться — начнут еще мстить. В деревне-то всегда все друг за другом, это в городе поссоришься — уедешь, и никто там тебя не видит. Здесь все на виду.

Городские с их вечной рефлексией жаждут все усложнить. Им непонятно, что можно жить не для чего-то, не вопреки, а просто так. Они любят мерить все по себе, но деревенского жителя понять таким способом невозможно. Для тех, кто до сих пор продолжает сомневаться в этом, я и задаю дяде Саше последние вопросы.

— В чем смысл жизни?

— Человек живет, чтобы не нагадить другому. И себе не нагадить. Вот в чем смысл жизни. Если что-то плохое сделаешь, у нас сразу в деревне сплетни пойдут. А о хорошем никто не вспоминает.

— О чем вы мечтаете?

— Да он мечтает, чтобы выпить. Вот о чем он мечтает, — вклинивается в наш разговор племянник.

Дядя Саша отрицательно мотает головой: 

— Мечтаю, чтобы дожить, понимаешь? Больше мне ничего не надо.

Бензина нет

Анна Титова

На КПП Максатихинского РОВД сильно пахнет серой. Узкий коридорчик заполнен посетителями, толпящимися у стола дежурного. Семейная пара и женщина в длинном зеленом платье с белым школьным бантом на голове ждут следователя. С улицы в коридор вваливается маленький толстячок.

— Как бы мне это… Акт осмотра бы сделать?

— ГИБДД у нас в районе теперь нет, — почти извиняясь, отвечает дежурный.

— Да тут уже ничего нет: ни ГИБДД, ни людей, ни бензина. Скоро пешком к нам на вызовы будете ходить, — в сердцах бросает один из супругов.

— Ага, вас пока дождешься — убьют, сами похоронят, крест поставят, выпьют на поминках и спляшут на костях, — добавляет женщина с бантом.

Все смеются. Смеется и дежурный.

— Чего смеетесь-то? Тут плакать надо, ёпта, — сокрушается круглый мужичок и исчезает.

Дежурный смущается, хмурит брови и поправляет висящий наперевес автомат, будто ища у него поддержки:

— Дерево соседское картошке расти мешает — к участковому идут. Собачка кошечку обижает — тоже сюда приходят. Мужик какой-нибудь напьется у «Водолея», телефон посеет — утром приходит заявление писать. Населения у нас шестнадцать тысяч, а участковых всего пять. Вот и считайте, сколько работы.

Непосредственная улыбка дежурного вновь уступает место серьезности. Близко посаженные серые глаза и сросшиеся брови могли бы усилить эффект сказанного, если бы не совсем детская прическа: голова острижена почти под ноль, а челочка не тронута. Так мамы подстригают маленьких мальчиков.

На пятачке между КПП и курилкой импровизированный автопарк: в центре классический «бобик», протюнингованный надписью «Полиция». Венец коллекции — старый уазик. Местами в заплатах, с  окнами, привинченными проволокой к дверям, и без номерных знаков. В активной эксплуатации.

Сегодня мы должны ехать по вызовам.

— Бензина нет. Приходите послезавтра, — сообщает нам участковый.

Выхожу в курилку, мимо меня проезжает полицейский «бобик». Недоумеваю.

— Это начальство. Бензина нет, — уточняет на всякий случай участковый.

— Я сегодня дежурный по отделению, дежурный водитель и вообще дежурная задница. Так что, сами видите, делать здесь совершенно нечего.

Разглядываю из-за его широкой спины кабинет.

— Ну, давайте я все равно здесь у вас посижу.

— Зачем?

— Понаблюдаю за работой.

Из задымленной комнаты раздается дружный гогот.

— Ну садись, — иронично отзывается мой герой и тут же исчезает.

Небольшой кабинет занят четырьмя столами. На шкафу пристроена прокопченная репродукция «Военный совет в Филях». На сейфе — кружка с ручкой в форме кастета. Следователь постукивает пальцами по столу, лейтенант печатает какой-то рапорт, второй участковый перекладывает бумаги из одного угла в другой. Тишина.

Положение спасают два классических маргинальных силуэта, появляющихся в дверном проеме. Один в высокой черной шапке с ожогом на лице, другой — босой бородач.

— Петушков, ты? Пришел? Ну, давай бумажки заполнять, — встречает их по-отечески участковый. Разве что чая не предлагает.

— Пиши: «Выпил много водки». Много водки, говорю, да. «По причине чего опьянел».

В разговор включается лейтенант:

— Петушков, чего опять забухал? Тебя же на фиг по-хорошему выселять надо. Два предупреждения-то есть.

Косится с интересом на мой блокнот и добавляет:

— Ладно, иди. Но в следующий раз точно отсюда отправим по прописке.

Звучит это у него заботливо.

— Очки отдайте, — вдруг выдает босой Петушков.

— Отдадим, иди, в коридоре жди.

Участковый дописывает объяснительную сам.

— Как там теперь? УПМП МВД РФ? ОПМП? Офигеть можно…

На крыльце курит следователь. Вся его поза говорит о том, что ему доступны тайны внеземного порядка. А мне нет. Молчим.

— Блютус есть? — спрашивает он внезапно.

— Есть…

— Ну, включай.

Ко мне в телефон медленно переползает файл от пользователя «Алекс».

— А что это?

— А это мы недавно утопленника из реки вытаскивали.

На видео голые по пояс мужики неистово матерятся, пытаясь справиться с трупом. Вытащенное из воды тело лежит на траве с широко раскинутыми руками. «Да вы же его всего перепачкали, сволочи»! — внезапно прорезается за кадром, и клип обрывается.

— Таких вытаскивать неинтересно. Даже не пахнут.

Он говорит это без вызова, скорее задумчиво.

— А самоубийств в районе много?

— Как везде. Мужики вешаются, женщины вены режут.

— А вообще были какие-нибудь случаи интересные?

Следователь грустно ухмыляется.

— Случаи как случаи. То топор в голове, то нож в сердце. Недавно вышел тут один парень из тюрьмы — три года отсидел, а через три дня его приятель грохнул. 

— Леш, что за Курортное РОВД такое в Питере? Они запрос по попáм делают, — на крыльцо вбегает самый молодой участковый.

Я постепенно теряю ощущение реальности.

— Что за история про попов? — с надеждой спрашиваю их, доставая блокнот.

— Это конфиденциальная информация. Пойди в Гугле почитай.

Смеются. Уходят.

Слоняемся по темным коридорам отделения. Дореволюционное здание с кладкой из красного кирпича и белыми резными наличниками на окнах напоминает купеческий дом. От КПП на второй этаж ведет широкая деревянная лестница.

В коридоре второго этажа все время хлопают тяжелые двери — все отделение в непрерывном движении. Кажется, единственный свободный человек — тот, кто занимает кабинет № 1, начальник РОВД.

— Как давно вы на этой должности?

— Второй день.

Кабинет почти пустой. Начальник сидит за широким резным столом, аккуратно, по-школьному, сложив руки. Они немного дрожат. За его спиной суровый лик Рашида Нургалиева, на противоположной стене выцветший портрет Путина.

— Я в милиции с мая 1997-го работаю. Вообще работа опера — это не бегать и стрелять. Главное его оружие — ручка. Нормальный опер не тот, который догонит, а тот, который не даст возможности побежать.

— Да неужели за столько лет службы даже рассказать нечего?

Начальник РОВД очень компактный: маленькие руки, маленькие аккуратные пальцы.

— Не знаю… Я десять лет в уголовном розыске, из меня информация очень трудно выходит. Вы же понимаете. Трудно…трудно… — он сжимает ручку. Так сильно, что от нее отламывается колпачок. — Со временем, конечно, впечатления маленько замыливаются, а усталость накапливается. Знаете, тяжело работать в небольших городках. Здесь преступление может совершить твой одноклассник. И тогда приходится собираться с духом и объяснять человеку, что мы будем все решать только по закону.

— Мы с участковым по вызовам поездить договаривались, а бензина вот нет.

— Бензина нет, да. Завтра будет.

В коридоре нас отлавливает майор в юбке — приветливая женщина со стальным голосом. Волосы аккуратно забраны назад, челка сбита в объемный кок. Начальница участковых — бывшая учительница географии. Мы и впрямь будто на уроке в школе: вопросы начинает задавать она.

— Вам вообще кто-нибудь говорил, что у нас, например, приказ есть?

— Нет, не говорил.

— Согласно приказу, основной вид деятельности участкового — это профилактика преступлений, — с расстановкой объясняет она. — А я это называю — тракторист широкого профиля. 

— Как вы справляетесь? Участковых всего пять…

— Проблем, конечно, хватает, — с достоинством отвечает майор. В этот момент она чем-то напоминает доярку Бреднякову, которая никому не отдаст свое персональное проклятие: самой мало.

За окном с грохотом проносится поезд.

Время от времени в кабинет заглядывают другие ученики, то есть подчиненные. Ищут документы, звонят, советуются.

— Раньше в отделении числились пятьдесят девять человек, — продолжает руководитель участковых. — Сейчас остались двадцать два. Мы на вызов не можем даже полноценный наряд отправить. Сегодня в кафе, например, случится пьяная драка, двадцать человек начнут стульями кидаться — а поедет туда один дежурный. И не факт, что с табельным оружием. У нас под контролем квадрат сто на сто километров, и попробуй на вызов не выехать. А бензин строго лимитирован.

— Про бензин знаем.

Обойдя все отделение по кругу, возвращаемся на КПП.

— Эй, ребят, тут машина пришла — поехали на вызов. Понятых из вас сделаем заодно.

В «бобике» очень тесно. Половину заднего сиденья занимает нетрезвый сонный мужчина. В зеркале заднего вида — хищный взгляд участкового.

— А что случилось-то?

— Поножовщина на берегу реки.

Бензин, этот незримый герой дня, нако­нец-то материализовался — от его запаха кружится голова. Я все пытаюсь разглядеть скорость на спидометре, но он мертв. Стремительно пролетев огромные синие буквы «Малышевское лесничество», мы выезжаем на берег широкой тихой реки, где безмятежно пасется стадо коров.

Мой сосед покидает автомобильное сиденье. Под левой лопаткой на спине открывается филигранная прорезь. Свисающие куски грязного свитера — в крови. Оказывается, рядом со мной в машине все это время спал потерпевший.

— Так, я пошел рыбаков поспрашиваю, — бросает участковый.

На воде мерно покачивается окровавленный полосатый матрац. Под ногами костер со следами продолжительной дегустации водки: «Зеленая марка», «Беленькая», «Журавли»…

«Подождите, устанавливается связь со спутником» — ждем сигнал из космоса, чтобы навигатор определил наше местоположение.

— А ну его на хрен! Давай по старинке, пиши: шестьсот метров от населенного пункта. Подписываем.

— А у вас уже есть подозреваемый?

— Какой подозреваемый? Лицо у нас установлено, только найти осталось. Пойдет по сто пятнадцатой. Ну, все посмотрели? Поехали.

Трясемся по пыльной дороге. Но недолго.

— Едрена мать!

«Бобик» замирает на месте. Нет, бензин не кончился, но зато у нас спущено колесо. Кругом лес, тишину нарушает только нервное бормотание участкового.

Из багажника появляется домкрат — инструмент, который уже через несколько минут разваливается в руках полицейского.

— Так, я на берег к рыбакам — искать домкрат, — рапортует полицейский и зачем-то стягивает с себя рубашку.

Еще пятнадцать минут, и он возвращается с маленьким домкратом, тремя кирпичами и пеньком. Вся эта конструкция загоняется под машину. Но высоты не хватает. Потерпевший по-прежнему спит на зад­нем сиденье. В отчаянии участковый хватает разломанный инструмент и со всей силой долбит песчаную дорогу.

— Вот, пишите про родную милицию — силу народа, — злобно пыхтит участковый, измазанный мазутом. Это похоже на какой-то ритуал, призванный напитать героя новой энергией, призвать на помощь неведомые силы. И эти силы помогают. Через полчаса мы в машине. Запасных колес больше нет, потерпевший спит, бензина на донышке.

Ксения Набаткина

В женской консультации очередь — около дюжины беременных ждут врача: гладят животы и смотрят по стоящему на высокой полке телевизору «Модный приговор». Прием здесь занимает всю вторую половину рабочего дня единственного в Максатихе акушера-гинеколога Натальи Беляковой. Она сгусток энергии, застать ее в рабочем кабинете практически невозможно, дежурные медсестры неизменно отвечают:

— Она на операции.

— Она в женской консультации.

— Она на осмотре.

Машеньки, Олечки, Настеньки, кажется, никогда не кончатся. Последней на прием приходит беременная с маленьким сроком, впервые встающая на учет в женской консультации. Белякова заполняет ее карточку:

— Беременностей сколько было?

— Две.

— Абортов?

— Один.

По статистике, на каждые роды в Максатихе приходится 0,8 аборта, а по России в целом этот показатель больше единицы. Очень многие женщины после аборта больше не могут иметь детей. Белякова знает, о чем говорит: у нее самой нет детей. Тем не менее она всегда готова понять девушек и помочь им. Например, пришла к ней пациентка с большим сроком, когда прерывать беременность было уже поздно. Белякова без лишнего шума договорилась с коллегами из области, чтобы та ходила в женскую консультацию и рожала в другом городе. А вернулась в Максатиху уже без ребенка.

— Это не ее вина, это ее беда, — убеждена Наталья. — Помочь нужно женщине, как же иначе. Вот вырастешь — сама поймешь.

Даша Вяльцева, Наталья Боженова

— Я гробы делаю, кстати, исключительно из хвойных пород, чтобы отгонять нечисть, — говорит Лев Николаевич, директор похоронного бюро «Вечность». — Часто приходится выполнять обычаи конкретных людей: например, провожая в последний путь, закидывать дорогу еловыми ветками, чтобы усопшая душа не нашла дорогу назад. Вот сегодня в четыре в морг поеду: друг умер, семьдесят пять лет, ветеран труда.

Лев Николаевич вообще совершенно спокойно говорит о смерти.

— Я не считаю своих «клиентов» мертвыми. Человеческая душа бессмертна. Когда я стал работать в похоронном бизнесе, я стал еще сильнее верить в Бога. Я принимаю на себя чужое горе и не могу оставаться равнодушным. Атеистом в этой профессии быть невозможно.

Аксинья Ремизова

— Нет людей, банально совершенно, физически не хватает людей. Трагедия для села. Я сам вырос в деревне, у меня отец из Тамбовской области. Я в динамике вижу, как все становится интересней и интересней — в кавычках.

На столе Вячеслава Елиферова, главы Максатихинского района, стоит фаянсовая подставка для ручек в виде пионеров, поднявших руки в салюте. Мальчик и девочка в красных галстуках смотрят прямо на меня.

Все остальные элементы декора на их фоне меркнут: и портрет Медведева, и аквариум с экзотическими рыбками, и обои в стиле деревенского рококо.

— Это у меня с прежней работы — работал я на фаянсовом заводе, осталось на память, что называется.

— А почему именно пионеры?

— Потому что мы всегда готовы.

Ольга Бородина

Жители деревни Кострецы считают, что у них есть два священника: хороший и плохой. Настоятель Успенского храма отец Сергий покинул приход около года назад, он плохой. А отец Валерий из Москвы полгода назад сам попросился настоятелем в эту деревню — значит, хороший.

Домик «плохого священника» находится в двух шагах от храма. Я долго стучу, никто не открывает. Потом дергаю за ручку, захожу внутрь и замечаю бывшего настоятеля с женщиной. Они сидят перед телевизором и пьют пиво.

— Я оставил церковную службу ради женщины, моей будущей жены, — спокойно говорит отец Сергий и начинает мне нравиться. — Это было очень сложно. Я принимал это решение больше года. Священник — он ведь тоже человек. Он подвержен порокам и слабостям, как и остальные. А с принятием священного сана все человеческие качества — и плохие, и хорошие — усиливаются. Так было и со мной.

С «хорошим» отцом Валерием мы разговариваем у закрытой двери храма. Он много говорит о религии, добре и зле, Боге, и все в его речи какое-то идеальное, все как-то очень уж однозначно.

— У меня есть свои вершины. К ним я и стремлюсь. Знаете какие? Я недавно посмотрел фильм «Счастливые люди». Он рассказывает о жизни людей на Енисее. Они живут в поселке, окруженном тайгой, за триста километров от цивилизации. Это настоящий фильм. И люди там — они такие трудолюбивые! Я мечтаю, чтобы такие люди были у нас в деревне.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №40 (218) 13 октября 2011
    Кем был Стивен Джобс
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Реклама