В поисках утраченных барышень

Культура
Москва, 01.12.2011
«Русский репортер» №47 (225)
Знаменитый режиссер Алвис Херманис показал новый спектакль в Москве

На фестивале «Сезон Станиславского» показали спектакль «Барышни из Вилко» — Херманис сделал его с итальянскими актерами (проект Фонда театров Эмилии-Романьи). Это проза 1929 года, написанная выходцем из Киева польским писателем Ивашкевичем и экранизированная в 1979 году Анджеем Вайдой.

Герой — человек, как принято говорить, опустошенный — возвращается в поместье Вилко, где одно лето был счастлив. То ли потому, что был молод, то ли потому, что были там шесть барышень…

Херманис перемещает действие в послевоенные годы, добавляет польские романсы, а выросших барышень одевает в нарядные платья 40-х годов. Шесть барышень появляются из старого платяного шкафа, а тоска по утраченному счастью материализуется в виде сена, разбросанного по сцене, и стеллажей с вареньем. Это — возвращение современного режиссера к классическому театру и традиции. Но почему это выглядит так манко, так легко — у нас в стране, где старый театр, похоже, стал чудищем?

Херманис — давно уже явление и тренд. Ему удается то, что часто становится камнем преткновения для русского театра. И если в Вене или Мюнхене, где он ставит, он — современный тонкий художник, то для русского зрителя Херманис — наглядное подтверждение существования невозможного.

Что бы он ни делал, русский театр с той же задачей почему-то справляется тяжелее, натужнее. Занявшись документальным театром, Херманис соединил документальные свидетельства, монологи, общественно важные темы с игровым театром и яркой изобразительностью. Берет, казалось бы, болезненные вопросы — национальную идентичность, сосуществование ветеранов Второй мировой, воевавших друг против друга, — и делает из политического, социального материала художественный спектакль. Не социальный комментарий, не театр на стульях, где актеры озвучивают текст, — делает спектакль об уходящей фермерской Латвии, и рядом с монологами о современной деревенской жизни возникают коровы, танцующие болеро.

Далее: Херманис ставит спектакли без текста. Тоже тяжелый случай для русского театра. Тысячи наблюдений актеров за стариками вошли в спектакль «Долгая жизнь», где несколько молодых артистов играют стариков, живущих в одной коммуналке: на сцене они капают себе корвалол, жарят мойву и долго одеваются, собираясь на кладбище.

Херманис делает музыкальные спектакли без текста — под ностальгическую музыку 60-х его герои возвращаются в советскую юность, к клешам и шиньонам.

И, наконец, на территории, чрезвычайно любимой русским театром, — в инсценировке прозы, как в случае с «Барышнями из Вилко», — он тоже более чем убедителен. Классический прием, характерный для многих русских режиссеров, когда проза читается от третьего лица, а актеры показывают, что бы там могло происходить, обычно превращается в то, что потом в рецензиях обозначают словами «занятно придумано», «много изящных находок» и «глубокое прочтение текста». У Херманиса — это просто жизнь. Жизнь на сцене.

И вот еще: Херманис делегирует актерам права соавторов и освобождает их — от ожидания ролей, режиссерского решения. Точнее, давно освободил. Пока он ставит в Европе, гремя премьерами, в его театре актер — на секундочку! — идет, роет материал, берет интервью, подымает архивы, придумывает себе триста ролей и делает к триумфальному возвращению режиссера спектакль. Режиссер режиссирует, выпускает его — и снова едет ставить по миру.

В русском театре актера принято строить, орать на него, воспитывать и вообще ему не доверять. Ну, как в крепостном театре. Потому что только режиссер способен на восхитительное слово «идея». Херманис разрушает и этот штамп.

 rep_225_pics/rep_225_072-2.jpg Иллюстрация: Анна Бергер
Иллюстрация: Анна Бергер

Херманис — Мидас: он монетизирует любой тренд, существовавший до него. В «Барышнях из Вилко» он превращает в золото классический театр, который у нас, сидя на очередной премьере, хочется похоронить и забыть как страшный сон. Потому что кричат, потому что никак со мной, современным человеком, происходящее на сцене не пересекается. Ни на какой территории якобы вечных ценностей и глубокой драматургии. Потому что в нафталине этом — в этой интонации, прыжках и ужимках — нет жизни.

Херманис берет нафталин и вдыхает в него жизнь.

Но почему у него это получается? Не потому ли, что, уйдя от него и пройдя путь экспериментатора, он заново его открывает?

И, возможно, с другой стороны.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №47 (225) 1 декабря 2011
    Выборы
    Содержание:
    Реклама