Восемь часов до вечности

Актуально
Москва, 01.12.2011
«Русский репортер» №47 (225)
Больше месяца россияне имели шанс прикоснуться к Поясу Пресвятой Богородицы, привезенному с Афона. Его провезли по всей стране, но размах паломничества в последнюю неделю в Москве потряс даже инициаторов акции. Люди готовы были ждать сутками, чтобы только приложиться к святыне. Похоже, сама того не ведая, Московская патриархия создала новый тип общественной организации под названием «очередь». Корреспондент «РР» разобралась на месте, что привело людей в ее ряды

Фото: Сергей Савостьянов для «РР»

Воскресным вечером центральный портал храма Христа Спасителя издалека выглядит как шедевр итальянской архитектуры. Прожекторы делают мрамор белее, колонны выше, арки величественнее. Две людские толпы живописно скользят по ступеням храма. Что-то из жизни Римской империи периода расцвета.

У выхода из-за ограждения бурлит тщательно организованный хаос. Здесь есть все, что положено великим империям, — суровые легионеры, цыгане в лохмотьях, экстатические слезы верующих, нищета попрошаек, авторитетные колесницы с личными водителями…

— Красавица, помоги во имя Матрены-великомученицы! — канючит цыганка.

— Какая Матрена?! Тут Матерь Божья.

— Ой, умная нашлась! Богу какая разница?

— Отойдите от меня.

— У, обезьяна…

Пытаюсь поговорить с выходящими из храма людьми. Они выстояли восемь часов на ноябрьском промозглом ветру, лица их выражают нездешнее.

— Что это было?

— Не могу говорить. Было счастье.

Бодрый цыганенок бросается под ноги:

— Тетенька, тетенька, дай пятьсот рублей на хлеб. Я голодаю.

Тетенька с просветленным лицом автоматически открывает кошелек.

Напротив, у стен Института философии, на скамеечке отдыхает пожилая женщина. Вокруг нее хлопочет дочь средних лет.

— Я без слез в храм войти не могла… — Это мать.

— Там такая энергетика! Что-то такое делается с людьми… Необъяснимо. — Это дочь.

— А что за люди идут? — любопытствую я. — Все верующие?

— Я воцерковленная, — мать осуждающе поджимает губы. — Про остальных не знаю. В нашу очередь вклинились паломники из другого города. И разговоры совершенно не… И толкаются. Я говорю: «Вы куда идете-то? Зачем вам в храм-то?» Может, я уже старая, конечно. В храм прийти — это же когда душа зовет. А если просто так…

— Но зачем-то же люди стоят.

Старушка немедленно переходит от обид к гордости:

— Значит, все-таки искорка какая-то есть. Мы же православные. Какие бы ни были. И если правду говорят, что вера в единстве, то нас никто не может победить. Как в войну мы выстояли. Я думаю, что и сейчас выстоим.

Иду вдоль очереди от ее конца к самому началу. Это обратный отсчет. Я хочу посмотреть, как меняются люди. Впереди у меня километра три непрерывной цепи автобусов, ограждений, солдат, полиции и загадочной русской души. Толпы, толпы. Военный на перекрестке мученически повторяет в громкоговоритель: «Уважа-а-а-емые граждане, э-э-та очередь для и-инвали-и-дов…» У самого входа в метро «Кропоткинская» группа молодых людей, обернувшись лицом к храму, что-то поют. Это студенты, будущие православные миссионеры. Они уже отстояли свои восемь часов.

— Большинство здесь, конечно, верующие, — говорит серьезный студент. — Но бывают и… не очень просвещенные. Как Лесков говорил: «У нас народ крещен, но не просвещен». Но когда человек оказывается в этой очереди, тот образ Божий, который в нем есть, открывается.

— Что значит эта очередь для России?

— Это шанс возвратиться к Богу. Бог дает людям свободу воли — ты с Богом или нет. Ради этого мир и создан, чтоб человек выбрал, он с Богом или не с Богом…

В этой грандиозной мистерии борьбы добра со злом участвуют, по разным данным, от 700 до 800 тысяч граждан великой империи, от 2 до 3 тысяч полицейских и военных, 508 биотуалетов, 17 полевых кухонь и 23 машины «скорой помощи».

В переулках между Остоженкой и набережной разворачиваются блистательные маневры. В ноябрьской сыри строятся ряды солдат, гудят моторы военных грузовиков, скрипят рации и отдаются негромкие приказы. На каждом углу у меня вежливо, но твердо просят показать журналистское удостоверение. Доблестные легионеры вряд ли знают, что здесь же, в остоженских переулках, в скромном храме Ильи Пророка испокон веку хранится частица того же Пояса Пресвятой Богородицы. К ней можно приложиться без очереди, просто так. Но… это не так живописно. И не так многозначно.

Ренессансное полотно многокилометровой очереди, широкими мазками нарисованное Патриархией и городской администрацией, как все великие шедевры, полно скрытых смыслов. Эта картина написана всеми российскими нескладухами последних лет: плохим медобслуживанием, одинокой старостью, нехваткой средств к существованию.

Молоденькая Наташа пришла просить о ребенке, которого никак не может родить, пожилая Нина Николаевна — о здоровье мамы, сорокалетняя Лена — о работе для безработного мужа. У каждого своя боль. Внутри — социальное неустройство, снаружи — возрождение духовности.

— Власти нету, вот только к Богу и идем, — хрипит старческим горлом худой как щепка дедушка в интеллигентской шляпе. — Может быть, услышит Бог и мы вернемся на путь истинный.

— А где он?

— Впереди.

— Вы верующая? — спрашиваю я молодую женщину с красивым, почти иконописным лицом русской народоволки.

— Скажем так, я доверявшая, — говорит женщина. — Тринадцать лет провела в церкви и поняла, что на самом деле там творится. Мое мнение, что работает эффект плацебо. Но людям это помогает. Медицинский факт.

— Но разве эта очередь не говорит о том, что православие и духовность в России возрождаются?

— Не думаю. Говорят, за десять дней здесь прошли всего полмиллиона. Учитывая, что люди ехали из других городов, Москва в эту очередь не встала. Полмиллиона на Московский регион — это смешно. Я думаю, что идет такая пропаганда: людей в православии все больше, Россия возрождается. А на самом деле церковь — это просто организация, которая управляет массами в своих интересах и зарабатывает денежку. Причем очень хорошую денежку.

Женщину зовут Марина. Говорит, что коснулась святыни, как поручня на эскалаторе, — ничего не почувствовала. Но таких здесь меньшинство.

Для большинства очередь — что-то вроде проверки на прочность. Маленькая репетиция войны.

— Мы, конечно, не очень серьезные испытания здесь проходим, — сетует скромная старушка в кокетливой шляпке. — Нас тут и подкармливают, и день сегодня теп­лый (на улице ноль, идет ледяной дождь). Но все равно, такое впечатление, что страна русская встала за веру. Это хороший знак.

Еще для очереди это — репетиция выборов. Только не будущих, а каких-то других, настоящих.

— Такой очереди на выборах никогда не было. И не будет, — говорит крепкий статный старик с умными глазами. — Люди выбирают… как сказать… что «не хлебом единым». Вечность выбирают. А за вечностью можно и постоять.

— Что это за выбор такой — вечность?

— Как вам сказать… У каждого здесь свое, конечно. Но в этой очереди мы все становимся и соотечест­венниками, и современниками.

Похоже, кроме своих частных бед люди принесли сюда одну большую и общую обиду. Вера в чудеса — это только обратная сторона неверия в другие, более рациональные силы. Что же делать, если нет будущего? Приходится выбирать вечность.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №47 (225) 1 декабря 2011
    Выборы
    Содержание:
    Реклама