Священный лес

Репортаж
Москва, 29.11.2012
«Русский репортер» №47 (276)
Корреспондент «РР» отправилась вглубь страны Того, где распространены культы вуду, полигамия и колдовство, чтобы вместе с российскими лингвистами описать неизвестный доселе африканский язык и приблизиться к познанию тайны человеческого мышления. Но прикоснулась и к другим тайнам, нарушив страшное древнее табу

Фото: Юлия Вишневецкая

— Добро пожаловать на рынок шарлатанов! Экскурсия с гидом — три тысячи франков, фото- и видеосъемка — две. Череп крокодила, рога газели, лапа пантеры — вся традиционная африканская аптека к вашим услугам! Вот ожерелье из зубов питона — от ревматизма, вот дикие совы для борьбы с бесплодием, вот голова обезьяны — ну, вы меня понимаете...

С дощатых прилавков пялятся морды засохших животных — хохочущие, плачущие, злобные, умиротворенные. Воздух пропитан запахом гнили и жужжанием мух. Вечером на рынке затишье. Единственный покупатель — пожилой африканец в очках, джинсах и клетчатой европейской рубашке, на раздолбанном мотоцикле. Продавец, паренек лет четырнадцати, заворачивает в газету какие-то рога и копыта. У него на груди большой католический крест.

Слово «шарлатан» на местном французском совсем не ругательное. В каждой деревне есть несколько шарлатанов, к которым ходят лечиться, молиться и разговаривать с мертвыми. Медицина здесь плохая и дорогая, и вся эта гадость, что продается на рынке, вполне востребована деревенскими знахарями.

Но я приехала сюда не за фетишами, а за словами. И герои моего репортажа не колдуны и жрецы вуду, а Надя и Андрей, лингвисты из Института языкознания РАН, которые прилетели в Того, чтобы описать практически неизвестный науке африканский язык. Вместе с ними я отправляюсь вглубь страны, в деревню v, где люди, духи и шарлатаны говорят на языке акебу.

Деревня, барабан и какашка

От столицы до нашей деревни двести километров по асфальту и еще семьдесят по убитой грунтовке. Мы уже получили разрешение от министерства и согласие префекта. Теперь нужно встретиться с вождем, или, как здесь говорят, шефом деревни, вернее, с шефами двух деревень — Джона и Которы.

Встречи здесь проходят очень торжественно: вождь принимает гостей в присутствии своих приближенных, которые выступают посредниками в разговоре. Их называют французским словом notable — знать. Это потомственная аристократия, самые уважаемые и авторитетные жители деревни.

В конце встречи полагается передать через них бутылку крепкого алкоголя и банкноту в две тысячи франков КФА (франк Африканского финансового сообщества — денежная единица восьми африканских государств), что-то около 120 рублей на наши деньги. Мы привезли водку, но вообще-то здесь пьют пальмовое вино — самогон из сока деревьев. Бутылку ставят к ногам шефа, потом открывают, и первую рюмку тонкой струйкой выливают на землю под распевное обращение к предкам. Остальное выпивают, передавая друг другу ту же рюмку. С этого момента можно начинать работать.

Андрей Шлуинский — типичный эмгэушный лингвист, сочетающий академическое занудство с космическим полетом мысли. Предыдущий его проект связан с энецким языком, на котором с большим трудом говорят несколько десятков человек на Таймыре. Приходилось вытаскивать из памяти пожилых, часто спивающихся энцев обрывки родной речи, вышедшей из их обихода много лет назад. А в этом году Шлуинский получил президентский грант и решил частично потратить его на описание вполне живого (50 тысяч носителей) языка акебу, не дожидаясь, пока он начнет загибаться.

— У нас еще в советское время была сильная африканистика, хотя почти никто из наших лингвистов в Африку не ездил, — говорит Андрей. — В 90-е ездить стало можно, но единственный российский лингвист, который систематически организует экспедиции, — это профессор Валентин Выдрин, который много лет заведовал отделом этнографии народов Африки в Кунсткамере, специалист по манде — да-да, вот за это я не люблю журналистов! — но он в последнее время в основном работает в Париже.

Манде — это семья африканских языков. Надя Макеева, коллега Андрея, написала диссертацию по одному из них — тому, на котором говорят в Кот-д’Ивуаре. Она несколько раз была в экспедициях Выдрина и очень хорошо знает и чувствует местную культуру.

Акебу, который нам предстоит изучать, — один из языков семьи ква (корень «ква» на всех этих языках означает «люди»). По исторической глубине и разнообразию семья ква сравнима с индоевропейской. Самый известный и распространенный в ней язык — эве, на котором говорят около пяти миллионов человек, в том числе большинство жителей Того. «Акебу отличается от эве или от соседнего икпосо примерно так же, как русский от литовского или английский от фарси». 

Вообще почти каждый гражданин Того знает как минимум три языка: в школе и госучреждениях он говорит на французском, в церкви и на рынке — на эве, а дома и в поле — на родном языке, которых к тому же может быть несколько, если в семье есть представители разных этносов.

В самом начале знакомства с языком обычно используется стословник Сводеша: части тела, природные явления, названия общеизвестных животных. При помощи этого списка определяется место языка среди других похожих: если из ста слов в разных языках совпадают хотя бы пятнадцать — двадцать, есть основания считать, что они родственные. Например, базовые корни русского и санскрита совпадают в 54% случаев. В зависимости от количества совпадений можно даже примерно определить время, когда родственные языки отделились от общего предка и разошлись — с погрешностью до ста лет.

Первое слово — «живот». На акебу — «лерё». Во множественном числе — «алейо». «Ле» — это корень, а префикс «а» и суффикс «йо» во множественном числе — показатели рода, который в языке акебу никак не связан с полом. В некоторых африканских языках количество таких родов доходит до двадцати. Например, в языке ганда к одному классу существительных относятся все люди, к другому — все длинные предметы, к третьему — широкие предметы и жидкости, к четвертому — мелко-круглые и так далее. И в каждом случае глагол будет вести себя по-разному. В акебу все относительно просто — всего четыре рода: в первом большинство живых существ, с остальными пока не понятно.

Но первая проблема, с которой Андрею и Наде предстоит разобраться, — это система тонов. Попытка произнести любое слово на акебу напоминает пение по нотам, причем мы пока не знаем даже, сколько в нем нот. Знаем только, что, если спеть неправильно, можно попасть в глупую ситуацию.

«Бенде», если произносить с понижением на первом слоге, означает «барабан», а если говорить ровно - «какашка». «Бенде?» — спрашивает лингвист. «Да нет же, не  “бенде”, а “бенде”!» — смеется информант. «А, бенде!» И так много раз, с сотнями слов и словоформ. Например, «я сделал» и «я не сделал» различаются только высотой тона — может, поэтому африканцы такие музыкальные? Все это записывается на диктофон и прослушивается до тех пор, пока лингвист не научится различать тоны и правильно отражать их в транскрипции.

Эту неблагодарную работу взяла на себя Надя. У нее это называется «мучить моего зайчика». Зайчик — 20-летний студент-социолог Оноре, приехавший в родную деревню на каникулы. Он часами повторяет в диктофон: «Я съел это. Я увидел это. Я знаю то». Временами Надя приходит в отчаяние: то она слышит три тона, то пять, то вдруг появляется какой-то восходяще-нисходящий, а может быть, зайчик просто удивился. Тогда она просит Оноре не говорить, а свистеть, потому что он сам не может объяснить, какими тонами разговаривает: для него это слишком естественно.

Между садизмом и гедонизмом

— Андрей, Надя, зачем вы изучаете акебу?

— Людям, которые понимают, объяснять не надо. А чиновникам я обычно говорю: работа такая, — отвечает Андрей.

— А все-таки?

— Для собственного удовольствия. Я считаю, это просто гедонизм, — говорит Надя, которая уже четвертый час из чистого гедонизма мучает своего зайчика на предмет разных вариантов звука «ы».

— Попробуй сначала ответить на вопрос, зачем нужна наука, — предлагает Андрей. — Мой ответ: затем, что человеческий вид без нее не выживет.

— Ну а в рамках науки: зачем нужно описание еще одного африканского языка, одного из сотен таких же?

— На разных этапах существования лингвистики на этот вопрос отвечали по-разному. До начала XX века ученые хотели выяснить, как языки развивались во времени, реконструировали мертвые праязыки на основе лексики живых, подобно тому как Дарвин занимался происхождением видов. Это направление и сейчас есть — оно называется сравнительно-историческое языкознание. Потом, в начале XX века, языковеды обнаружили, что можно рассматривать устройство каждого языка в отдельности в настоящем времени. В центре внимания оказалось описание грамматики. Американцы стали изучать языки индейцев и офигели от того, насколько они другие. Некоторые, особенно радикальные структуралисты, считали, что для описания каждого языка необходима своя терминология: нельзя употреблять одни и те же понятия — существительное, слог, дополнение — применительно к навахо и китайскому. Из-за этого работы 30-х годов иногда невозможно читать: это, как если бы биолог считал, что глаза птичек и глаза рыбок — это разные вещи, поэтому их нужно обозначать разными терминами. Но потом и это стало неинтересно.

— А что произошло?

— Хомскианская революция.

Объяснить смысл этой революции в одном абзаце — все равно что описать теорию относительности, но я попробую. В 50-е годы американец Ноам Хомский в своей книге «Синтаксические структуры» объявил, что все лингвисты до него занимались лишь сбором материала. А для настоящей науки необходима большая теория. И он попытался создать теорию языка вообще, языка как фундаментального механизма человеческого мышления.

С тех пор теоретическую лингвистику интересуют логические связи, которые существуют в голове любого носителя любого языка. Один из главных вопросов теории Хомского не «Как можно сказать на таком-то языке?», а «Как ни на одном языке сказать нельзя?».

Например, можно сказать: «Маша и Сережа читают книгу», но фраза «Маша читает и Сережа книгу» на любом языке звучит абсурдно. Почему? По Хомскому, потому что этого не допускает некая «универсальная грамматика», заложенная в нашем мозге с рождения.

Многие работы современных лингвистов — это попытка понять, что за движок позволяет людям думать и общаться. У них появилась садистская привычка проверять теорию Хомского, сводя информантов с ума разными бессмысленными конструкциями и странными вопросами. Например, если в предложении «Я продал свой дом» слово «дом» заменить местоимением, можно ли сказать: «Я продал своего его»? Если обнаружится язык, на котором это возможно, значит, «универсальная грамматика» нуждается в коррекции. А если убрать слово «я», будет понятно, о ком идет речь? Или возьмем фразу «Я сказал, что продал свой дом» — точно ли мы знаем, что во второй части предложения человек говорит о себе, а не о ком-то другом? А вдруг в языке акебу это устроено иначе?

Но Андрей не любит мучить информантов. Он предпочитает более гуманную тактику — документировать живую речь и потом с помощью носителей языка ее подробно разбирать, выясняя, что можно и чего нельзя.

Мы ходим по домам, собирая сказки, жизненные советы, рецепты и воспоминания. Иногда обнаруживаются разные интересные факты. Например, что на акебу вообще не говорят: «Я продал свой дом». Не потому, что грамматика этого не позволяет, а потому, что здесь этого никто никогда не делает.

Иисус и другие боги

Зачем изучать язык акебу? В Африке ответ на этот вопрос очевиден: чтобы переводить на него Библию. Для африканцев лингвист — это практически синоним миссионера. Первым и единственным человеком, который изучал язык акебу за сто лет до нас, был немецкий пастор Франц Вольф. Он оставил после себя тоненькие грамматические очерки языков акебу и икпосо 1907 и 1909 годов издания и христианскую миссию.

С тех пор почти ничего не изменилось: миссионеры — такая же неотъемлемая часть местного пейзажа, как завезенные когда-то из-за границы какао и манго. За души африканцев уже который век идет борьба различных конфессий, религиозных течений и сект. В нашей деревне есть мечеть, католическая церковь и несколько протестантских: баптисты, пятидесятники и «Ассамблея Бога». И почти каждый житель Джона в какую-нибудь из них да ходит.

Одновременно с нами сюда на четыре дня приехали американцы из «Ассамблеи». Они раздают жителям бесплатные лекарства и пластмассовые флуоресцентные крестики. В первый день они пришли к нам знакомиться, но Андрей их сразу отшил.

— Раша! Америка! Восток и Запад! — дружелюбно восклицал вызывающе белый толстый и длинноволосый Рик.

— Cold war, — мрачно объявил Шлуинский.

Ему не нравится, что Америка навязывает миру свои правила и что богатые сектанты поставили на уши всю деревню, из-за чего теперь за нами тоже бегают дети и просят подарков.

Разнообразие христианских миссий не мешает народу акебу хранить верность языческим культам. Вообще, почти все западноафриканские религии хорошо вписываются в монотеистическую картину мира: в них обязательно есть некий большой бог-создатель, который велик и невидим, как ветер. У эве он называется Маву, у акебу — Уруквин, но ничто не мешает назвать его также Аллахом или Deus Pater.

Но поскольку этот создатель совсем уж трансцендентален, контакт с ним возможен лишь через посредничество мелких богов, которые называются заимствованным из эве словом «воду» (отсюда пошло «вуду») или французским «фетиш». Воду — это духи, гении мест, прочно привязанные к совершенно конкретным камням и деревьям. Например, в деревне Котора живет фетиш по имени Джанде. Так называют и самого бога, и место, где он обитает, и шарлатана, который его представляет.

Шарлатану, по его словам, 98 лет, он все время нюхает табак и плюется. В молодости Джанде жил в Гане, где на некоторое время сошел с ума и в припадке безумия услышал голос, который велел ему вернуться в родную деревню и стать шарлатаном. Старший коллега одобрил его выбор и провел церемонию посвящения. После того как старейшины Которы разрешили Джанде работать, приступы безумия прекратились. Он построил себе круглый дом и женился на местной женщине. Но ее дети все время умирали, поэтому пришлось взять еще одну жену. У каждой жены свой дом и своя кухня — пока у одной месячные или она восстанавливается после родов, Джанде столуется у другой.

У каждого шарлатана есть своя профессиональная фишка: один умеет находить украденные предметы, другой убивает злых колдунов. Джанде специализируется на разговорах с мертвыми — больше здесь этого никто не делает. Во дворе у него маленький круглый храм, внутри комнатка, куда простым людям заходить нельзя, и предбанник, куда заходить можно, но только sans caleçon, то есть без трусов. В смысле всю остальную одежду можно не снимать, но трусы надо оставить снаружи. Пока клиент сидит в предбаннике, Джанде выходит на связь с предками из секретной комнатки. Во время сеанса он впадает в транс, говорит детским голосом и потом ничего не помнит.

— Андрей, что бы ты спросил у шарлатана?

— Правда ли, что низкий и падающий тоны фонологически противопоставлены, — не задумываясь отвечает Шлуинский. — И нельзя ли вызвать сюда дух пастора Вольфа?

— А с какими вопросами к вам приходили в последний раз? — спрашиваю я Джанде.

— Одна женщина после аборта просила прощения у своего умершего ребенка.

Мне становится неловко. Я выхожу из предбанника и отправляюсь к Софи — тридцати-с-чем-то-летней женщине (точного возраста она не знает), у которой месяц назад заболела нога и по всему телу пошли огромные шишки. Софи уже месяц не выходит из дома и страдает. Я говорю, что надо пойти к католической медсестре, но женщина отвечает, что у нее нет денег на лекарства — какой смысл тогда идти к врачу? У Софи есть муж, а у мужа жена. Когда Софи попросила денег, муж прислал шарлатанов, которые дали ей какие-то рога и копыта, но они не помогли. Теперь Софи сидит в темной комнате и собирается умирать. Вся ее семья сочувственно охает. Вообще, когда спрашиваешь людей, отчего здесь кто-то умер, самый частый ответ: «Не знаю». Но на самом деле люди часто просто боятся назвать причину смерти.

Главное место в деревне Джон — священный лес, небольшая рощица напротив рынка. В этом лесу хоронят стариков, которые умерли естественной смертью. Если человек умер как-то иначе — от болезни, от несчастного случая, от насилия, — необходимо выяснить, не замешана ли тут черная магия.

— Не бывает смерти без причины, — объясняет нам мсье Кокума, бывший учитель, а ныне пенсионер, член партии президента и кандидат в вожди Джона. — Какая-то причина всегда должна быть. Если человек умер, значит, либо ему кто-то навредил, либо его наказали боги. Только смерть может показать, был он хорошим или плохим.

Чтобы проверить покойного на наличие колдовского вируса, у него срезают волосы в четырех местах и несут на анализ к шарлатану. Тем временем два человека носят тело умершего по деревне, и если колдовство имело место, ноги сами должны вывести их к дому злоумышленника. В этом случае покойника хоронят на отдельном, плохом кладбище. Если злодейства не обнаружится — просто где-нибудь за деревней, но ни в коем случае не в священном лесу. Священный лес вообще окружен множеством запретов: туда нельзя заходить чужакам, даже из другой деревни, молодым женщинам, молодым мужчинам без сопровождения стариков, любым мужчинам, если они перед этим вступили в связь с женщиной. И вообще никому ночью и по выходным, а выходных у народа акебу — два из пяти дней недели (у акебу пятидневка). За нарушение любого из этих правил предки могут жестоко наказать.

Обо всем этом нам рассказывает 66-летний Агбениган Диало, благородный и очень уважаемый шарлатан. Вообще в Африке главное  — дожить до 60 лет: после этого человек получает возможность эксклюзивной связи с предками, и все начинают его бояться и уважать.

Фетиш священного леса называется Аджонтакпемпе — хранитель Джона, коллективный дух жителей деревни. Он живет вот в этих камнях, он и есть эти камни, он голос предков, он и есть предки. Он любит кур, баранов, пальмовое вино и первый урожай. Рядом с тропинкой, ведущей в лес, стоит круглая хижина, построенная еще при немцах (до Первой мировой войны Тоголанд был немецкой колонией). На ее пороге совершаются жертвоприношения Аджонтакпемпе.

— А вы, европейцы, сжигаете мертвых и развеиваете их пепел. У вас одни традиции, у нас другие.

— И как это все сочетается с христианством? — спрашиваю я мсье Агбенигана, которого видела на католической мессе.

— Наши предки жили в ту эпоху, когда Иисуса еще не было. Потом наступили новые времена, эволюция, христианство — но они до сих пор живут в древнем времени.

Я пытаюсь подсчитать, сколько же предков поместилось в этой резиновой роще. Издалека я вижу, как между пальм, увитых лианами, по-хозяйски разгуливает кабан. Ему можно, а мне нельзя.

— Андрей, Надя, а что будет, если зайти в лес, пока никто не видит?

— Ни в коем случае! Ты навлечешь на себя гнев предков, — серьезно отвечает Андрей.

— Который проявится в форме гнева местных жителей, — добавляет Надя. — Что ты, в любом африканском сообществе обязательно есть сакральная территория, окруженная атмосферой строжайшей секретности. Эта секретность формирует основу общества. Нарушение тайны грозит распадом социальной структуры — этого традиционный мир больше всего боится.

— Вы хотите посмотреть на священный лес? Да нет там ничего интересного, — говорит нам католический кюре отец Эммануэль. Я там был сто раз, и ничего со мной не случилось. Хотите, покажу?

Колония строгого режима

Не надо было заходить в священный лес: на обратном пути из Джона в Ломе меня ждали одни неприятности — видимо, предки не хотели меня отпускать. Вместо нормальных пяти часов дорога заняла семнадцать. Сначала мы полдня ждали, пока заполнится маршрутка. Потом она сломалась, и пришлось ждать, пока привезут запчасти. Потом она все-таки окончательно сломалась, и водитель объявил, что надо найти другой транспорт. Когда этот транспорт застрял в красной грязи и все мужики принялись его толкать, из машины вышла женщина с ребенком на спине и стала на чем свет стоит материть президента, его партию, его министров и его папашу.

— Опять нас обманули! Перед выборами обещали дороги построить, а теперь…

Прежде чем продолжить про священный лес, я хотела бы в общих чертах познакомить читателя со страной, в которую нас занесла лингвистика. Итак, страна называется Того, и если вы сейчас впервые узнали, что это не только русское местоимение, ничего удивительного: я тоже раньше не слышала о такой стране. Того — это узкая (100 км в ширину) полоска земли, зажатая между Ганой и Бенином. Столица Ломе находится на океане. Другой важнейший город страны — Кара, северная столица и второй культурный центр — находится ближе к границе с Буркина-Фасо.

Во главе Того стоит президент, один из ста детей предыдущего президента, диктатора, который пришел к власти в результате военного переворота и управлял страной 38 лет. В 2005 году, когда Гнассингбе-старший умер, его приближенные по классической деревенской схеме решили, что президентом будет его сын. По конституции Того в случае смерти президента власть передается спикеру парламента. Поэтому военные старейшины в день смерти Эядемы Гнассингбе назначили 39-летнего Фора председателем Национальной ассамблеи, а действующего спикера, который в тот момент находился за границей, не пустили в страну.

Под давлением общественности Фор вынужден был все-таки назначить выборы, которые выиграл очень кроваво: во время протестных акций погибли около 500 человек. На второй срок в 2010 году Фор был избран уже без жертв, но с явными нарушениями — в день выборов было объявлено, что рухнула компьютерная сеть, предназначенная для подсчета голосов, поэтому руководители избиркомов должны были лично докладывать о результатах в закрытом военном лагере президента. Во время второй инаугурации Фора все улицы города были перекрыты.

Президентский род Гнассингбе — северяне, представители народа кабье. Поэтому все важные посты в администрации и министерствах занимают люди с севера. Спортивную борьбу кабье, которая у них является частью инициации, ежегодно показывают по всем телеканалам. После инициации юношей почти сразу берут в армию — она на 95% состоит из кабье.

Каждую субботу в Ломе проходит марш несогласных с барабанами и трещотками. Он начинается в северном районе Адеви, где живут кабье, и заканчивается на пляже перед парламентом.

— Если маршрут согласован с администрацией, мы просто сопровождаем колонну, — говорит сотрудница полиции Беатрис. — А если акция несанкционированная или власти требуют перенести ее в другое место, приходится разгонять. Демонстранты бросают в нас камни, а мы в них — слезоточивый газ.

— А они опасны? Могут захватить президентский дворец?

— Нет конечно! У них ничего нет, кроме камней. Оппозиция — это несколько маленьких партий, они ругаются друг с другом по любому поводу, у них нет общего лидера. Я тоже не в восторге от нашего правительства, мне очень хочется перемен. Но среди них нет мудрого человека, способного возглавить страну. Я не могу проголосовать ни за одного из их кандидатов. Нас, полицейских, они ненавидят так, как будто это мы во всем виноваты. Мы не можем пройти по району, где они живут, нам сразу кричат: «Что вы здесь делаете? Это наша территория!» И дальше грязными словами.

— Мы не можем спокойно пройти по району, где живут кабье! — говорит Стефан Куэвиджен, потомственный диссидент, пастор и юридической советник партии ANC («Национальный альянс за перемены»). — Они вызывают полицию, когда видят нас в Адеви. Но из-за того, что какие-то люди построили себе здесь дома, а потом поселили по соседству своих знакомых, район не перестает быть общей территорией! Поэтому мы будем принципиально каждую субботу начинать наш марш в Адеви.

Главное требование несогласных — гарантии, что президент не пойдет на третий срок. В 2002 году правящая партия внесла в конституцию поправки, позволяющие президенту избираться неограниченное число раз. Если сейчас эти поправки не отменить, то в 2015 году Фора наверняка опять переизберут. Несогласные из ANC уверены, что выборы будут сфальсифицированы, поэтому они отказываются избирать новый парламент, пока нынешний не поменяет конституцию обратно. Другое крыло оппозиции возражает: «Не надо трогать конституцию, давайте жить по закону».

— Как ты думаешь, почему в Того диктатура, а в соседней Гане демократия? — спрашиваю я Сена Сентибили, очень умного студента юрфака, одного из наших информантов.

— Мне кажется, это связано с Францией. Посмотри, в большинстве стран, которые были британскими колониями, сейчас демократия: в Гане, в Камеруне, в Ботсване. А в бывших французских колониях в основном диктатуры: Мали, Габон, Буркина-Фасо, хотя есть и исключение — Бенин. У нас ведь до сих пор колониальная экономика — например, наш кофе вывозят по смешным ценам и продают по всему миру, в том числе и у нас, в виде очень дорогого «Нескафе». Французская экономика не заинтересована, чтобы власть непредсказуемо менялась. Посмотри, что они сделали в Кот-д’Ивуаре: во время политического кризиса Франция открыто воевала против избранного президента, фактически уничтожив все военно-воздушные силы страны. Они до сих пор хотят контролировать свои территории, в то время как англичане ушли по-настоящему.

Постколониальная политика Франции и Великобритании, по сути, продолжение их колониальных моделей управления: французы стремились инкорпорироваться во внутреннюю жизнь страны, выстраивали вертикаль власти на всех уровнях вплоть до назначения традиционных вождей. В постколониальный период такой же политики придерживаются власти уже независимых государств. А англичане вели политику не прямого, а косвенного управления: для них по-настоящему важны были только экономические интересы, а во все остальное они не вмешивались.

Вишневый сад

— Вы хотите посмотреть на священный лес? Да нет там ничего интересного! Я там был сто раз, и ничего мне за это не было. Хотите, покажу?

Католическая церковь воплощает здесь все позитивное и прогрессивное, что может дать белый мир. Фактически она берет на себя те функции, которые не выполняет государство: единственная больница, в которую, правда, никто не приходит, сиротский приют, столовая для малоимущих детей — всем этим руководят католики.

Отец Эммануэль — фигура харизматичная. По национальности он икпосо, родом из соседней префектуры Баду, учился в Ломе, потом во Франции, а сюда его направили четыре года назад. Его проповеди страстны и остроумны, на его богослужениях местный хор так поет и наяривает на барабанах, что Pussy Riot умерли бы от зависти. Католическое сообщество вокруг него живое и активное: месса — это и местное радио, и телевидение, и доска объявлений. Например, о нашем приезде жители деревни узнали именно на воскресной литургии.

— Как они прилипли к своему лесу! — смеется кюре. — Сколько раз я им говорил: не ходите туда, бросьте вы эти языческие привычки! Так нет: сразу после мессы старики потихонечку раз — и в лес.

Отец Эммануэль везет нас в соседнюю деревню Гбенде, где он два года назад вырубил часть священного леса, чтобы построить на этом месте церковь. Часть жителей были против, но другую часть удалось убедить, что если на могилах предков будет построена церковь, то они попадут на небо. Жители Гбенде через шарлатана спросили у предков разрешения, те не возражали.

Священный лес находился на красивом холме на въезде в деревню. Отец Эммануэль проводит экскурсию среди столетних пней и поваленных стволов. Выглядит это все жутковато.

— Вот, можете полюбоваться. Вот здесь жил злой фетиш, который приносил несчастье. Теперь на этом месте изваяние Девы Марии, и бояться нечего. Вот это могильные камни, видите, просто камни, ничего особенного. Да, я все разрушил, я построил церковь на костях предков! Как им удается запихнуть сюда столько покойников? Они просто кладут их в одну могилу. Вот, смотрите, это все я вырубил. А здесь еще осталась часть леса, где они хоронят детей. Заходите, это обычный дикий лес, ничего больше.

— И вам совсем не было страшно?

— Я видел Гроб Господень. После этого я ничего не боюсь.

— И вы так во всех деревнях собираетесь делать?

— Не я — мой преемник. Меня через полгода переводят в другое место.

Подражая мне, кюре вытаскивает из кармана телефон и начинает со смехом фотографировать нас на фоне плодов своего труда.

Гбенде производит впечатление благополучного кантона. Здесь ведется строительство первой в регионе государственной больницы: льется цемент, постукивает мастерок. На стене у вождя Амевуга Этови III рядом с портретами президента висят старые фотографии Этови II и Этови I. Окружение вождя в основном молодое; здесь нас встречают шутками и дружеским похлопыванием — без патриархальной торжественности, которую мы видели в Джоне и Которе. Водку на землю никто не льет, только один парень в военной форме чуть-чуть капнул себе на палец и стряхнул. В конце встречи Андрей передает вождю через секретаря символические две тысячи франков. Секретарь быстрым движением запихивает бумажку себе в карман. Шлуинский это замечает.

— Деньги для шефа, — объясняет он.

— А то, что для шефа, отдайте шефу, — весело отвечает секретарь. Он слегка покачивается — похоже, выпил еще до нашего появления.

— Я дал тебе деньги для шефа! Это традиция! — возмущается Андрей.

— Ну и дай деньги шефу по традиции, — передразнивает секретарь.

В конце концов Андрей почти со скандалом добивается, чтобы банкнота была передана Этови III. Вождь ничуть не удивлен, к слабостям подчиненного он относится снисходительно. А секретарь начинает вести себя совсем уж неприлично: он плетется за Андреем и клянчит деньги, уговаривая дать ему хоть половину. Шлуинский в шоке: в традиционной Африке так ведут себя только сумасшедшие.

Я высказываю предположение, что моральная деградация, которую нам здесь продемонстрировали, и есть следствие вырубки священного леса. Люди почувствовали, что нарушено основное сакральное правило, и решили, что теперь можно все. Надя считает, что взаимосвязь обратная:

— Если бы в Гбенде была сильная аристократия, она бы никогда не позволила вырубить лес. 

— Для меня это означает одно, — говорит Андрей, — в такой деревне язык акебу имеет больше шансов на вымирание. Как только люди окончательно перестанут верить, что священный лес — это священный лес, они перестанут говорить на акебу.

— Андрей, ведь ты за науку, за прогресс, за то, чтобы человеческий род развивался, — говорю я. — Но в то же время ты за бережное отношение к традиционным культурам. Вот тебе пример развития, уходит одна культура — приходит другая, с другими ценностями: больницы, христианский гуманизм, социальная помощь. Можно ли при этом уберечь языки? Можно ли гуманно относиться к сиротам и лечить людей лекарствами, а не рогами и копытами, ничего при этом не разрушая и не вырубая?

— Не знаю. Не люблю говорить на эту тему, потому что все рассуждения заводят в тупик. Могу сказать одно: языки, как и некоторые виды животных, всегда вымирали и будут вымирать естественным образом. Но антропогенный фактор в последние двести лет стал неоправданно высоким.

— В смысле?

— Ну, европогенный. Энецкий язык стал погибать, когда кочевые энцы поняли, что их дети будут более успешными, если с ними говорить по-русски — не только в школе, но и дома. И так происходит во всем мире.

На прощание жители Джона устраивают для нас и американцев символическую церемонию — свадьбу черного и белого мира. Надю облачают в традиционный наряд невесты, местные тетки начинают танцевать так, как танцуют на свадьбе — выделывая ужасно смешные и красивые акробатические коленца, пытаясь вовлечь в это дело Андрея, который безуспешно пытается их воспроизвести. Из-за угла выходит наш сторож Антуан, который несет за хвост огромную дикую крысу. Если бы я осталась чуть дольше, скорее всего, мне предложили бы ее съесть.

Но я сажусь на мотоцикл, втискиваюсь между чьим-то мешком бананов и спиной водителя, и мы летим по пыльной красной земле.

Не надо было заходить в священный лес! Дорога до Ломе вместо пяти часов заняла семнадцать. Видимо, предки не хотели меня отпускать.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №47 (276) 29 ноября 2012
    Философия Стругацких
    Содержание:
    Борис Стругацкий: «Нельзя: трусить, лгать и нападать. Нужно: читать, спрашивать и любить близких»

    Борис Стругацкий всегда был открыт к общению. Правда, в силу возраста предпочитал переписку. На своем официальном сайте он регулярно отвечал на вопросы читателей и за последние полтора десятка лет не проигнорировал ни одно­го. Ответил Борис Стругацкий и на вопросы «РР». Из переписки, длившейся несколько недель, получилось одно из последних, а возможно, и последнее интервью с ним

    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Репортаж
    Реклама