ПУБЛИКУЙТЕ НОВОСТИ О ГЛАВНЫХ СОБЫТИЯХ
СВОЕЙ КОМПАНИИ НА EXPERT.RU

Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Общество

Московское укулеле

2013
Фото: Дмитрий Шлыгин

Группы «Пони» и «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» хоть и являются частью новой независимой музыки, немного выбиваются из повестки музыкальных «пабликов» ВКонтакте. Широкие массы недолюбливают эти группы, полагая, что имя им сделали друзья-журналисты столичных СМИ. И это отчасти верно: «Пони» и «КДиМБ» — настоящие московские группы, популярные среди молодой городской интеллигенции

Тему этого текста я для себя определила так: «Добрые группы, в которых играют ребята из московских интеллигентных семей». И моментально столкнулась с сопротивлением этих самых «детей»: музыканты доказывали, что они слишком разные, чтобы их объединять. А я подумала, что это сопротивление типизации и есть черта того самого «интеллигентского круга»: сами они только и делают, что раздают характеристики, но помыслить себя в качестве объекта не хотят.

«Такие котики»

«Взглянуть на твои фотографии топлес,
Быть задрафтованным “Эдмонтон Ойлерс”,
Пить дома чай, когда за окнами вьюга,
Клеиться к девушке лучшего друга,
Ввернуть невпопад анекдот про еврея,
Застрять между Северной и Южной Кореей,
Прервать выступление президента —
В жизни так много забавных моментов!»

Это список шуточных причин быть счастливым из песни «Велотрек» группы «Пони». У Алексея Пономарева, лидера группы, приятный тембр и чистый московский выговор. Он сочиняет песни, музыкой напоминающие The Kinks и The Beatles, текстами — группу «Сплин», классические переводы английских поэтов и детские песни. Слушать приятно, но не оставляет ощущение, что это послания из какой-то другой реальности — с более высоким уровнем невинности, что ли. Я боюсь представить, как переосмыслили бы каждый пункт его списка группа «Кровосток», «Птицу Емъ» или Макс Корж. Или, скажем, Сергей Шнуров.

— Хулиганские рэперские штуки — это прикольно, — говорит Алексей. — Но мне хочется сочинять… Мы всегда любили The Beatles и Radiohead — то есть интеллигентненькие такие группы. Я пою песни «Ленинграда», когда пью водку, но сочинять собственные матерные песни у меня желания не возникает.

— Есть интеллигентные ребята, которые сидят и изображают каких-то нереальных панков, — классифицирует Виктор Давыдов, второй участник группы. — Это тоже определенный тип.

Стиль, который выбрала группа «Пони», на языке твиттера называется «мимими».

— Нас немного задевает, когда говорят: «А, “Пони” — они такие котики!» С другой стороны, может, в этом и есть наша фишка? — говорит Пономарев. — Мы стараемся сейчас отойти от «мимимишности» во всем. Начали записывать альбом, в котором больше тревожных моментов: окружающая действительность подталкивает к этому.

Недавно «Пони» записали песню «Постпанк-молебен» — о политической ситуации в России на 2012 год:

«Не знаю, вправе ли я требовать перемен,
Я вряд ли способен поднять эту страну с колен,
Я прошу одного в эти тревожные дни:
Богородица Дева, Путина прогони!»

Но в основном у «Пони» песни мечтательно-легкие. Например, «Вслед», клип на которую сняли в московском метро за один вечер: Алексей едет на эскалаторе, играет на укулеле и поет. На соседнем эскалаторе навстречу ему едут музыканты и друзья группы (один из них — жонглирующий апельсинами редактор отдела информации «РР» Данила Розанов).

— Мы увлекаемся темой метро и знаем, что самый длинный эскалатор на станции «Парк Победы», — рассказывает Алексей. — Мы поехали и убедились, что там ровно три минуты ехать, столько длится песня. Тут же всех обзвонили и сняли этот клип за четыре дубля в одиннадцать вечера.

Освоение и очеловечивание неприветливой Москвы — очень городская тема. Раньше мне казалось, что «Пони» и им подобные группы сильно переоценены из-за повышенного к ним внимания: слишком много у них друзей во всех московских СМИ, среди молодых либеральных журналистов, которые с ними учились, дружат семьями и т. д. Но на совместном концерте «Пони» и «Краснознаменной дивизии имени моей бабушки» я вдруг поняла: это же типичные городские группы. Такие есть в каждом городе: музыканты и их публика вместе учились, работали или пили, поэтому на концерте все слушатели знакомы через одно-два рукопожатия. По таким группам и их аудитории обычно сразу видно лицо города, где они все вместе живут. Москва — вернее, интеллигентская Москва работников либеральных СМИ (как Леша Пономарев) и сыновей профессоров РГГУ (как Виктор Давыдов) — она такая.

«Потому что мы лошпеды»

«Пони» существуют девять лет. За это время, будучи в центре московской журналистской тусовки и сочиняя талантливые песни, группа до обидного мало чего добилась: первая публикация о ней в журнале «Афиша» появилась, когда у нее вышел четвертый альбом.

— Наличие нашего друга Ильи Красильщика во главе журнала «Афиша» не дает нам никакого приоритета. Более того, оно для нас дополнительный фильтр: мы должны прям что-то такое показать, чтобы про нас там написали. Потому что иначе будет: «А, друганы — понятно!» Мы долго жили с иллюзией, что мы дико талантливые чуваки и нам надо только хорошо записать наши песни, тоже дико талантливые, и нас тут же все полюбят. Это миф, который сформировался вокруг группы «Мультфильмы»: они играть не умели, но сделали хитовый альбом с хорошим продюсером, и их стали крутить на «Нашем радио». Мы поздно поняли, что нам надо самим круто играть, и тогда люди будут нас слушать. Эта студийная штука — шелуха.

Виктор Давыдов два года проучился в Италии, в консерватории. К моменту его возвращения в России как раз появилась молодая музыкальная среда: новые группы начали конкурировать друг с другом и стабильно собирать по выходным в клубах по 300–400 человек.

— Группе The Retuses я дико завидую сейчас, потому что им по восемнадцать лет, а у них уже зал China Town Café, полный девочек, — говорит Алексей. — Они в восемнадцать добились того, с чем мы в восемнадцать и рядом не стояли. Потому что у них есть доступ ко всему: они могут послушать новую песню группы Beirut, могут купить себе укулеле любого вида, все что угодно скачать из интернета — табы, ноты. Этого всего не было, когда мы начинали. Нужно было ходить за кассетой The Who или The Kinks, которые мне нравились, — и хрен ты еще где купишь альбом Thе Kinks. Сейчас можно записать альбом на айпад, и у тебя получится хорошая запись. Мы же записывали альбом на персональный компьютер, и он был в полном аду!

— У них, конечно, фора, но ведь и у вас перед ними должно быть преимущество: вы старше, — возражаю я.

— Мне кажется, наше преимущество — что у нас хорошие песни, — говорит Виктор. — Мы их не всегда удачно подаем, потому что мы лошпеды. Но песни мне очень нравятся.

«Санта-Клаус, поработи нас»

Ядро группы «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» — не просто интеллигентские дети из хороших московских школ, а отпрыски основателей частной гимназии, которая сначала была «геологически-хипповской» (по словам самих отпрысков), а затем превратилась в русскую православную. То есть генерация совсем неизученная и очень любопытная — дети религиозных неофитов 80-х и 90-х.

Группа «Пони» expertrusrep_05_064.jpg Фото: Егор Шевченко
Группа «Пони»
Фото: Егор Шевченко

«Дивизия» — это оркестр из 13 человек, поющий музыкально нескучные, но какие-то чересчур задорные песни про всякую ерунду, срифмованную как будто случайно. Солистка голосит, как запевала пионерского хора, и разговаривает с интонациями ведущей детского утренника. Слушатели на концертах водят хороводы и пускают «змейку». Музыка классная, но в песнях и общей эстетике слишком много конфетти и детского праздника, который у меня лично ассоциируется с фальшью. Из-за этого я долго не могла принять «Дивизию» и стала слушать их без раздражения только после того, как познакомилась с ними лично и убедилась, что у них все это искренне.

Расклад такой: Иван Смирнов и Лиза Гурина учились в подмосковной православной школе, которую создали их папа и мама. Яна, подружка Лизы по музыкальной школе, которая заменяла ей двор, — теперь жена Вани. Сейчас она сидит с грудной дочкой дома, поэтому на встречу из Малаховки приехать не смогла, хотя она солистка и лицо группы.

Ваня — восторженный увалень с добрым лицом, мог бы играть Пьера Безухова, ему 26. Лиза — подтрунивающая над ним сестра, ей 23. Говорят наперебой. С ними пришел Миша, тоже житель дачного поселка Малаховка и будущий специалист по языку урду, он в основном молчит. Лиза играет на флейте, Ваня сочиняет песни (вместе с Яной), Миша играет на трубе.

— У нас все по-разному: мы с Лизой учились в традиционной школе, росли в патриархальной семье, — рассказывает Ваня. — Яна наоборот: в девятом классе слушала Stranglers и ходила в люберецкую гимназию № 1. Ее папа — музыкант «Манго-Манго».

Я не очень понимаю, что здесь «наоборот»: Stranglers не «Сектор Газа», «Манго-Манго» — милая группа, про люберецкую гимназию ничего не знаю. Тем более что, как выясняется, Янин папа и Ванина мама учились в одной школе и дружили. Отец Яны Андрей Гордеев сочинял в «Манго-Манго» смешные, абсурдные песни, чем-то похожие на те, что сочиняет сейчас сам Иван в своей «Дивизии». Все закономерно.

— Учат там хорошо — все поступают, — говорит Лиза про свою школу. — И атмосфера прекрасная. Когда я пришла на свою педагогическую практику и первый раз в жизни переступила порог государственной школы, я не смогла там находиться — там бьют папкой по столу и кричат: «Слушай!» С нами как-то считались в школе, притом что в основе была твердая субординация и система запретов: общее молитвенное правило с утра, штаны девочкам носить нельзя, целомудрие до брака. Поэтому мы лет в восемнадцать начали компенсировать. У меня достаточно серьезный бунт был. Но постепенно все это проходит. Говорят, мало кто отходит от образа жизни своих родителей.

Иван рассказывает, что у него подростковый бунт был скорее обратный: он учился в «бунтарском» классе, где преподавала его мама.

— Поэтому я был не против этого, а против тех, кто против этого, — объясняет Ваня. — Во время перемены я закрывался, надевал наушники и слушал новую музыку.

По текстам «Дивизии» невозможно сказать решительно ничего о жизни авторов. Тексты сказочные — например, про тостер, который оживает, когда все уходят («Раз вас нет дома, здесь будет наш город»). Иван вдохновляется книжками, пишет песни, подбирая слова фонетически даже в ущерб грамотности, отчего порой кажется, что русский для ребят не родной. Ваня говорит, что многие слышат в его песнях что-то свое. Например, строчку «Санта-Клаус, пришли мне, пожалуйста, день рождения и пару ботинок» кто-то понял как «Санта-Клаус, поработи нас».

Я спрашиваю о песне «Себастьян» — про аутиста, у которого кисть «рвется из рук, как форель». Лиза, которая работает логопедом как раз с аутистами, перебивает:

— Она просто дурацкая! Там с таким же успехом мог стоять «артистизм». Это как в песне «Гобой»: в ней первоначально было «Мама и папа, купите нам геймбой». Я сказала: а может, гобой?

— Слова — это просто дизайн, — кивает Иван.

— Но меня раздражают именно слова, — говорю я. — Все эти интонации детского утренника кажутся следствием какого-то слишком благополучного детства. Мне сразу хочется взять вас и переместить куда-нибудь…

— В Екатеринбург! На окраину Челябинска! — смеется Ваня. — По поводу детского утренника все просто: у Яны нестандартный тембр. Она действительно очень высоко поет. Плюс это моя вина, наверное: мы с ней сознательно сторонились всех этих интонаций русских рок-теток, когда они согласные задерживают, или слишком джазовых, кабачных интонаций. Я говорил: «Яна, надо просто петь —
ла-ла!» А еще у нас есть концепция: в песню всегда какую-нибудь гадинку вставить. Потому что мы очень боимся все время в слащавость уйти. Я стараюсь что-нибудь придумать типа «Санта-Клаус, пришли мне… новых родителей». Ну как ребенок может захотеть новых родителей? Это же чудовищно! Мне кажется, это такая гадость клевая!

— А мне кажется, это вообще единственная более или менее реальная вещь в ваших песнях, — говорю я.

— И еще наш басист с барабанщиком просили передать, что все могут играть тви-поп, а они играют хардкор, — вставляет Лиза.

— Да, но вот эти «шоколадные конфеты в фольге», которые вы разбрасываете со сцены… — не сдаюсь я.

— Я, кстати, тоже против шоколадных конфет, — говорит Ваня, и я начинаю подозревать, что конфеты, упомянутые мною в переносном смысле, могли быть и в реальности. — Мне кажется, это пошлятина. Но я не могу все под себя переделать.

«Лучше вылезать из торта»

Я спрашиваю, как они, выпускники православной гимназии, отнеслись к истории с Pussy Riot.

— У меня физическое страдание из-за всего этого очень сильное, — говорит Ваня. — В «Дивизии» нет ни одного человека, который одобрял бы наказание Pussy Riot. Но то количество ненависти со всех сторон, которое из этого вылилось, — это мерзость и гадость. Когда мы выступали на «Степном волке», там было много этого всего.

— Там было только это, — вставляет Лиза.

— Не только, но много. И когда человек мною любимый и уважаемый сказал: «Все мы Pussy Riot, а кто не Pussy Riot, тот сосет», Яна убежала плакать. Сказала: мы уходим. Мы, правда, ее уговорили и не ушли, сыграли, но некоторых из нас передернуло.

— Мой муж уехал домой, хотя он не принадлежит ни к какой верующей православной тусовке. Он вообще вне, ему просто неприятно, — говорит Лиза.

— Я прям вижу, как эта акция заставляет быть между, между, между, посередине! — продолжает Ваня. — Я ненавижу, когда меня туда или туда тащат. Поэтому мы лучше будем вылезать на корпоративе у Абрамовича из торта, чем выступать на Болотной или Поклонной — неважно. Нас приглашали на Болотной выступить — мы этого не хотим. Нам кажется, что есть альтернатива, можно «создавать свой собственный мирок». Лиза ненавидит это выражение.

— Лет с тринадцати оно у него, — добродушно поясняет Лиза.

— И если эти мирки будут расширяться, в конце концов все эти политики просто не выживут в этом пространстве.

Я спрашиваю, согласилась бы «Дивизия» выступить на акции противников абортов. Сейчас этот политический и одновременно личный вопрос — одна из актуальных тем православных активистов, занимающихся борьбой за нравственность.

— Думаю, нет, — отвечает Иван.

— Это тоже неоднозначная тема, очень личная, — говорит Лиза.

— К тому же у нас в группе наверняка есть люди, которые считают, что это право женщины — делать аборт, — вторит Ваня. — Мы ж не какие-то ребята, у которых сформировалось одно мнение. Я, например, терзаюсь, сомневаюсь. Сегодня слушаю одного и думаю: он же прав. Завтра — другого и думаю: он же тоже прав. В конце концов, «Дивизия» играет поп-музыку. Чтоб танцевать. Какие аборты вообще?

№5 (283)
«Эксперт» в Telegram
Поставить «Нравится» журналу «Эксперт»
Рекомендуют 94 тыс. человек



    Реклама



    «Экспоцентр»: место, где бизнес развивается


    В клинике 3Z стали оперировать возрастную дальнозоркость

    Офтальмохирурги клиники 3Z («Три-З») впервые в стране начали проводить операции пациентам с возрастной дальнозоркостью

    Инновации и цифровые решения в здравоохранении. Новая реальность

    О перспективах российского рынка, инновациях и цифровизации медицины рассказывает глава GE Healthcare в России/СНГ Нина Канделаки.

    ИТС: сферы приложения и условия эффективности

    Камеры, метеостанции, весогабаритный контроль – в Белгородской области уже несколько лет ведутся работы по развитию интеллектуальных транспортных систем.

    Курс на цифровые технологии: 75 лет ЮУрГУ

    15 декабря Южно-Уральский государственный университет отметит юбилей. Позади богатая достижениями история, впереди – цифровые трансформации

    Когда безопасность важнее цены

    Экономия на закупках кабельно-проводниковой продукции и «русский авось» может сделать промобъекты опасными. Проблему необходимо решать уже сейчас, пока модернизация по «списку Белоусова» не набрала обороты.

    Новый взгляд на инвестиции в ИТ: как сэкономить на обслуживании SAP HANA

    Экономика заставляет пристальнее взглянуть на инвестиции в ИТ и причесать раздутые расходы. Начнем с SAP HANA? Рассказываем о возможностях сэкономить.

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».


    Реклама