Родительское опсихение

Культура
Москва, 28.03.2013
«Русский репортер» №12 (290)
Театр как семейные отношения

Отношения режиссера и драматурга

в театре — личные, дружеские, а может, и семейные. Все в театре происходит по любви. Но случаются и сцены.

Режиссер К, с которым я работаю, человек серьезный. Я — менее. Наш союз инь и ян в принципе и есть гармония. Но режиссер К все равно тревожится. Тревога — его сильная сторона.

— Бери конфетку, Шурочка, вот эта вкусная, не помню, кто принес. Посиди перед репетицией, кофейку выпей, — говорит мне завтруппой.

Мы пьем кофеек и смотрим, как режиссер К борется с верхней одеждой. Двадцать минут до репетиции. Его отношения с пальто уже отличаются легкой тревожностью.

— Этот к тридцати годам совсем опсихеет! — весело говорит завтруппой.

Боюсь, опсихеем рано или поздно мы все.

Опсихением режиссеру К больше всего грозит не репетиция. Режиссеры любят репетировать. Если отнять у них репетиции, можно повредить их нервную систему, а может, и лишить их смысла жизни. Но, как правило, репетируют режиссеры что-то. Пьесу.

А пьесы нет. Потому что драматург, то есть я, ее недописал. Премьера через два месяца.

На репетиции режиссер К торжественно объявляет актерам, которые волнуются, чем кончится их линия и в целом пьеса: «Через неделю будет готов второй акт!» — и смотрит на меня, как будто перед лицом труппы я не смогу совершить подлость. Но я могу.

В творчестве я фаталист. Тут как пойдет, так пойдет. Я ссылаюсь на вдохновение, метафизику и все иррациональное, что может стать уважительной причиной отсутствия пьесы. Режиссера К такая концепция совершенно не устраивает. Поэтому иногда он пытается выманить следующую сцену с помощью лести.

— Я верю в тебя, ты можешь! Ты лучшая! Ты молодец! — говорит режиссер в три часа ночи и думает, что этого достаточно. Что утром сцена будет.

Когда это не приносит результатов, режиссер нападает на драматурга с криком:

— Дай мне сцену! Мне нужна эта сцена! Я бы в субботу ее уже репетировал.

После отказа драматурга дать сцену режиссер К под покровом ночи идет «продумывать линию директора завода» в соседнее кафе.

— Хорошо бы переписать линию директора… — говорит он утром.

На моем лице воцаряется уныние. Тогда режиссер меняет тактику:

— Ну хотя бы подправить...

Чем ближе дело к премьере, тем тревожность режиссера К усиливается.

— Надо не бросать это дело, — взбадривает меня он. — Надо продолжать писать пьесу!

Я совершенно не бросаю, а временно нахожусь с актрисой Y на спектакле, где, понятное дело, невозможно писать. Я отключаю телефон и наслаждаюсь театром.

На репетиции режиссер К торжественно объявляет актерам, которые волнуются, чем кончится пьеса: «Через неделю будет готов второй акт!» — и смотрит на меня, как будто перед лицом труппы я не смогу совершить подлость. Но я могу

Тогда режиссер К прокрадывается в театр, ловит нас на выходе и горячо говорит, загородив собою выход на свободу:

— Я тебя прошу! Надо подправить линию издателя медиахолдинга. Сделать ее более жесткой! Или убрать ее вовсе...

Дав обещание по издателю медиахолдинга, драматург вырывается на свободу.

Перед сном режиссер К дает последние напутствия в чате:

— И не забывай про народ! Нельзя упускать его из виду!

Я помню про народ. И, как делала испокон веков русская интеллигенция, с мыслью о народе я и засыпаю.

Режиссер всячески пьет кровь из драматурга: требует вносить правки, крючкотворствует, крохоборствует, придирается к мелочам, занудствует по вопросам стилистики, а однажды даже вносит сам реплику.

Следует короткая семейная сцена. «Ты считаешь, что люди ТАК разговаривают? Это, по-твоему, современная речь? И мы еще боремся за современный театр!» После эмоциональной бури испуганный режиссер свою реплику вычеркивает. Снова воцаряется мир.

Режиссеры ревнивы. К драматургу они относятся как к жене — любимой, но ветреной.

— Придешь завтра на репетицию? — спрашивает режиссер К, подозревая, что я пойду к режиссеру Z, и подозрения эти не беспочвенны.

Творческая ревность вообще мало отличается от семейной. За свою театральную жизнь я получила ряд выговоров: «Конечно, я скучный, а он веселый! Но мы еще посмотрим!», «Что ты в нем нашла? Он талантливый? Не смеши меня!», «Только не бросай меня, у меня уже репетиции!», «Репетируя на стороне, ты просто размениваешь себя по пустякам!».

А создание спектакля схоже с рождением и воспитанием ребенка. Его невозможно бросить. Невозможно относиться к нему как-то наполовину. В нем можно или участвовать всем существом, или не участвовать вовсе.

Но бывают, конечно, особенно беспокойные родители — как режиссер К. У него есть почти вся пьеса на руках. Он уже репетирует. Счастлив. Его замечания к сценам похожи на родительскую нежность: «сказал “папа”», «начал ходить», «прорезался первый зуб». Только вместо этого — «пошла сцена», «монолог звучит мощно» или «лучшая роль у него будет».

Но, в отличие от жизни, спектакль — предприятие менее длительное. Четыре месяца, премьера, некоторое время ждешь, пока он «встанет на ноги», а потом — все, следующие союзы, следующие спектакли.

Но пока я слышу от режиссера К тревожное:

— Очень хорошая сцена! Прекрасная! Ты молодец. Но остался финал. Я в тебя верю!

У партнеров

    «Русский репортер»
    №12 (290) 28 марта 2013
    Законы общежития
    Содержание:
    Фотография
    От редактора
    Вехи
    Реклама