Крыска из канализации

Культура
Москва, 16.05.2013
«Русский репортер» №18-19 (297)
Британская группа The Tiger Lillies уже 30 лет эпатирует слушателей по всему миру песнями о реальных и воображаемых пороках общества — о шлюхах, насилии, наркотиках и алкоголизме, а также о сексе с насекомыми. Мартин Жак и его музыканты размахивают на сцене ощипанными курами, поют для полиции на антиправительственных демонстрациях, смеются над болезненными для общества темами вроде инвалидов и сексуальных меньшинств — и при этом номини­­руются на «Грэмми» и получают признание тех же инвалидов и геев. В этом году у The Tiger Lillies вышел новый альбом Either/Or, посвященный философу Кьеркегору. В нем среди своего фирменного эпатажа и издевательств Мартин Жак снова размышляет о серьезном — на сей раз о грехе и отчаянии

Фото: Ольга Кирсанова/PhotoXPress

— Люди, которые считают себя истиной в последней инстанции, — эгоисты и выскочки. Это же безумие — считать, что только мои моральные ценности важны и только моя оценка правды и лжи верна. Такие люди больны, их надо держать в психбольнице, потому что у них страдает логика, — говорит Мартин Жак, кусая круассан. Он в черном котелке, длинном клетчатом пальто. К стулу прислонена его трость с набалдашником в виде пятки младенца. — Мое нравственное поведение — оно только мое. У нас у всех разные моральные критерии. Я должен считаться с твоими, а ты — с моими. Таковы негласные правила, принятые между нами, здоровыми людьми.

— The Tiger Lillies никогда ни в чем не обвинялись, потому что английская система намного умнее российской, — продолжает он. В ноябре прошлого года группа была с гастролями в Москве и Санкт-Петербурге, поэтому Мартин Жак наслышан о деле Pussy Riot. — Сейчас я обращаюсь к президенту Путину: зачем вы сделали это? Вы же просто сделали из Pussy Riot поп-звезд! А они, может быть, абсолютная фигня. Но когда они выйдут из тюрьмы, то будут зарабатывать миллиарды, петь из каждой форточки какую-то муть. Зачем? Посмотрите на Англию, на Америку, вокруг посмотрите! Лучшее, что можно было придумать, — игнорировать их. Замолчать. Не дать им ни единого шанса.

Когда-то, будучи студентом Уэльского теологического колледжа, пьяный Мартин Жак залез в церковь с головой растерзанной свиньи и возложил ее на алтарь, предварительно воткнув в рыло сигаретку. Из колледжа его тогда, конечно, выгнали.

Для вас существует грань между «можно» и «нельзя» в творчестве?

Никаких границ! Это же театр. Мы вот собираемся делать шоу «Три Гитлера», например… Театр позволяет поднять любую тему, заставить зрителя шевелить мозгами. Как только ты пытаешься заставить людей думать, они на  глазах умнеют. И границ здесь быть не может.

Я могу петь о чем угодно. Мог бы и про мусульман, но, боюсь, мне просто не дадут. Базовый такой страх: ты говоришь о нас — значит, мы тебя убьем. А я художник, мне должно быть разрешено делать все, выражать любые мысли. Я хочу растормошить людей, не напеть им в уши красивостей, а разбудить их.

А вы уверены, что публика, особенно иноязычная, вслушивается в слова, а не воспринимает вас просто как забавных клоунов? Например, если не вслушиваться в слова песни «Секс с мухой», можно подумать, что это всего-навсего бодрая музыка, которую включают в больницах, чтобы пациенты скорее выздоравливали.

Да, в России нас часто даже на телевидение приглашают с этой песней. Да с любой песней, слова-то большинству непонятны! Мы много лет играем в разных странах мира. Однажды у нас был концерт в Германии, в театре на тысячу мест. Я приехал туда с друзьями, они пошли перед концертом в местную церковь и познакомились там со священником, который попросил их помочь. Они разговорились. «Что вы делаете вечером?» — «Идем на концерт The Tiger Lillies. Пошли с нами». Несколько священников пришли на наш концерт, подпевали, отбивали башмаками ритм и были счастливы, как дети. Наш имидж их абсолютно устроил. Им просто никто не переводил слова. Они думали, что все дело в музыке, в энергии. А дьявол затаился в деталях.

Вам интересно, что думает о вас публика? Вы ведь до сих пор тестируете свою аудиторию на предмет границ прекрасного.

Прошлой ночью я был на шоу, и там как раз случился момент истины. Это когда ты буквально физически чувствуешь актера на сцене, он вертит публикой, пришпиливает ее к спинкам кресел, когда нужно; ты сидишь и цепляешься когтями за кресло впереди, как попугай, потому что тобой владеет человек на сцене. Я сидел в компании людей, которых знаю лет тридцать. И мы все гоготали, как старые ведьмы.

Этот чувак на сцене завладел всеми. В зале в основном были гей-пары — такие приятные во всех отношениях. И они все были в восторге, хотя он наступил на все их мозоли, касающиеся гей-сообщества, отхлестал их по полной программе. И им это нравилось, хотя даже нам казалось, что «ох, вот это слишком!».

Люди, которые живут обычной жизнью, упражняются в прекрасном, разъезжают на джипах, — они верят в материализм как движущую силу всего. А ты берешь их и выворачиваешь, противопоставляешь их жизнь вещам, которые происходят в обществе неравенства, несправедливости, жадности.

Леваки-то постоянно об этом думают. Дэвид Бойл такой — больной на всю голову. Он любит шокировать на своих шоу. И это всегда мощно, провокационно и противоположно тому, что мы видим по телевизору. Когда по ТВ идут Strictly Come Dancing (телепередача, аналогичная нашим «Танцам со звездами». — «РР») или какое-нибудь «конвертируем-живопись-в-бабло» — это мейнстрим, это голливудские сценарии с хеппи-эндами. И эта тошнота абсолютно противоположна чувству, которое ты испытываешь, когда тебя со сцены пришпиливают к спинке стула нигилистским гневом, а не пытаются развлекать до смерти.

Когда Джонни Роттену из Sex Pistols было девятнадцать, он был весь такой ощетинившийся, острый, злой — одна сплошная рана. Он был непревзойденным театралом. Я увидел его в прошлом году — он вещал что-то со сцены, пополневший, обрюзгший, грустный. Выглядел как стрелочник на железнодорожной станции. Короче, выглядел он ужасно. Когда я слушал его раннего — он чуть старше меня, — он казался мне неубиваемым монстром, крыской из канализации. И у него при всем при том как-то получалось привлекать внимание записывающих компаний... Сейчас он так называемое масло для рекламщиков. Демонстрирует известную мордашку. Они его сделали. Машина достала его и съела. Эта машина подходила и ко мне, обнюхивала и отъезжала подальше. Они меня никогда не рассматривали в качестве своего продукта и соответственно никогда не пытались поглотить. Я был полностью за пределами этой дыры, делал сам свои альбомы… Был и есть независимый.

Художественная провокация XX века часто была связана с социальными проблемами, там были лозунги и призывы. А вы обычно убаюкиваете под песни о войнах, угнетении и неравенстве.

Я смешиваю гнев с красотой. Я не протестую ни капельки. Просто пою о самых разных вещах. У меня есть политические песни, но я  не пойду на сцену и не стану хрипеть: «А-а-а! Долой систему! Пошли все на хрен!» Я довольно мирный парень.

В одном из интервью вы сказали, что если о любви к женщине или мужчине говорят и поют все кому не лень, то о настоящей любви к овце — буквально на пальцах пересчитать. Неужели это ваша движущая сила?

Можно сказать и так. Когда мне было 29, я подумал: буду-ка я петь высоким голосом и играть на аккордеоне — не так много людей в Англии делают это, так что я стану первым номером. Для меня в этом суть творчества — делать что-то необыкновенное. Хотя это, конечно, далеко от того, о чем я мечтал, когда только начинал. Весь мир мог принадлежать мне, как сейчас он принадлежит проклятой певице Мадонне. Хотя проблем у меня уж точно меньше, чем у нее. По крайней мере, я  пока могу спокойно выступать в Санкт-Петербурге.

Когда я был в России этой осенью, я серьезно думал оказать посильную помощь петербургским властям, чтобы они могли арестовать Мадонну. Кому не хочется арестовать ее?! В этой истории The Tiger Lillies могли бы стать аккордом абсурда, как мы любим. Но, к сожалению, когда нам объяснили суть иска, все как-то сдулось. Мадонна выступала в поддержку гей-сообщества и Pussy Riot. И это скучно (зевает).

Когда ты находишься на стороне силы, всегда найдутся люди, которые тебя люто ненавидят. Ты априори понимаешь и принимаешь это, иначе ты был бы должен уничтожить их. Президенты творят свои ужасные вещи, но это не так просто, как может показаться, не так однозначно. Саддам Хусейн долгое время повсеместно крошил людей, но если посмотреть на Ирак сегодня и вчера, то окажется, что музеи и университеты там разрушили американцы и британцы.

Быть политиком непросто. Поэтому я предпочитаю быть певцом. Я выбрал стоять на сцене и быть чокнутым, на которого никто не обращает внимания. Мне повезло. А президент — люди его ненавидят, он ненавидит людей… ужасно сложно. Он пытается руководить страной, а если хоть на секундочку позволить людям делать то, что они хотят, — да при таком раскладе к вам в Россию уже через минуту прибудут американцы и начнут массированно кормить ваших детей гамбургерами.

 rr18-1913_066.jpg Фото: Matt Cetti-Roberts/LNP/ZUMAPRESS.com/Global Look Press
Фото: Matt Cetti-Roberts/LNP/ZUMAPRESS.com/Global Look Press

Где для вас грань между смешным и несмешным? По-вашему, смеяться можно над чем угодно?

Одна из моих самых любимых песен — «Я убил свою мать». Я часто ее исполнял. Перед ней я всегда старался выступить с очень-очень веселой песней. Все смеялись. А потом я приступал к этой: «Я убил свою мать, и изнасиловал ее, и вырвал ее кишки», — в песне я детально описываю, что я с ней сделал. И вот что интересно: «Я убил свою мать…» — публика по инерции от предыдущей композиции смеется. Потом я произношу следующую строчку — публика затихает, и постепенно смех прекращается. А когда я заканчиваю петь эту песню, никто не аплодирует, потому что все это ужасно, неприемлемо. То есть весело-весело-весело — а потом резко НЕ весело.

Это довольно интересный эффект. Ты показываешь, что ты не только смешной чудак, но и монстр. Милый зритель, ты смеешься над монстром, да ты и сам монстр, если хохочешь над этим. Монстр должен находиться у всех на виду, на сцене в театре. Ему не место за сценой, в политике, например. Иногда публика смотрит на меня как на больного, таким понимающим взглядом, потому что знает, что я играю, я смешон. И я, конечно, никогда не убивал свою мать.

Вам было когда-нибудь стыдно за что-то, сказанное со сцены?

Да, бывает страшно стыдно за свое поведение. Давали мы как-то концерты в Кале. Я пел медленные нежные песни под фортепиано. И так высоко и трогательно выдавал «а-а-а». И тут кто-то из аудитории начал старчески прерывисто мне подпевать. Я шиплю: «Заткнись, гадина!» — и продолжаю петь, стараюсь получать удовольствие. Блеяние продолжается. Уже кто-то другой подпевает. Я опять: «Шшш, заткнись!» А потом включили свет, и я увидел тех самых зрителей из первых двух рядов: это были дауны, смешные такие. Я улыбался им, но чувствовал себя гадко.

Такая же штука приключилась со мной в Сан-Франциско, где мы выступали в театре. Публика была какой-то вялой, а я пел, очень старался. И уже начал злиться. И когда концерт закончился, вышел на автограф-сессию. Обычно зрители быстро заполняют зал, возникает такая приятная суета… А тут они как-то все не приходили. А потом начали появляться — и я все понял. В зал вкатывали коляски, люди медленно, как зомби, шли на костылях, ходунках — им всем было далеко за 80.

Вообще, я обычно закрываю глаза во время концертов. Первые десять лет выступлений в группе я провел с закрытыми глазами — ничего не видел, наслаждался своим пением, погружался куда-то внутрь... Я не хочу близко сталкиваться с реальностью — как люди пьют, разговаривают... Я просто не хочу знать, что там происходит перед сценой. В мыслях я на сцене Московского государственного оперного театра. В реальности я пою в баре. У меня бы просто ничего не получилось иначе. Надо ведь ценить себя, уважать больше, чем кто бы то ни был.

Есть ли название тому, что вы делаете? В вашем творчестве часто находят следы Брехта и его «Трехгрошовой оперы», Метенье и его театра кукол…

Я дико простой. Вообще ни разу не интеллектуал. Например, я не знаю, кто такой Метенье.

Однажды мы говорили с чешским журналистом, и он назвал меня социальным радикалом. Не политическим, а социальным. Хорошо, когда ты не зациклен на политических памфлетах, а можешь посмотреть по сторонам. И здесь Метенье и Брехт со своей «Трехгрошовой оперой» были лучшими. Брехт создал фантастический театральный образ, социально значимый опять-таки, — образ войны, лицемерия, тирании.

Мне кажется, мы потеряли тот идеальный мир, что-то хорошее от социализма, коммунизма, веру в их идеал. Брехт, кстати, был коммунистом. Мне самому очень нравилась идея Советского Союза. А мы взяли и променяли высокие идеалы и мечты о лучшем мире на бусы и ракушки капитализма.

Конечно, я понимаю, что ничего забавного там не было. У меня есть друзья из стран бывшего соцлагеря, которые стояли грудью за идеалы коммунизма. Одна из них маленькой девочкой никогда не ела конфет, а мандарин для нее был запредельным рождественским угощением. Та же фигня, что и у моих родителей после войны. У меня есть подруга из Чехии — так их школьниками возили на автобусе в Берлин на экскурсию на телевизионную башню. Они залезали наверх и буквально всматривались в Запад, мечтая о свободе. И вот мы очутились там, куда всматривалась эта моя подруга, — банки, деньги, рынок. Делай, что хочешь, исследуй все на свете… Но отчего-то сильно подташнивает.

Мартин Жак

Основатель и лидер британской группы The Tiger Lillies. Родился в 1959 году в городке Слау на юге Англии. Учился на философа-теолога, но не доучился, а поехал в Лондон и стал музыкантом и певцом. В 1989-м основал трио The Tiger Lillies, в котором играет на аккордеоне, клавишах и гитаре и  поет своим фирменным фальцетом. Группа выступает в жанре «мрачного кабаре» и поет о всевозможных социальных и человеческих перверсиях. В 2003 году The Tiger Lillies были номинированы на «Грэмми» за альбом The Gorey End, записанный вместе с американским Kronos Quartet. В 2005-м они выпустили альбом Huinya с российской группой «Ленинград». Всего у группы более 30 альбомов, несколько книг и спектаклей.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №18-19 (297) 16 мая 2013
    Чеченские русские
    Содержание:
    Реклама