Всегда буду виноват

Культура
Москва, 07.11.2013
«Русский репортер» №44 (322)
Если считать от первого запуска, то  фильм «Трудно быть богом» снимался 45 лет. Весной этого года, после смерти Алексея Юрьевича Германа, доделывал картину по мотивам одноименного романа братьев Стругацких его сын. На следующей неделе на Римском фестивале будет показана окончательная версия фильма. «РР» решил поговорить с Алексеем Германом-младшим о взаимоотношениях с отцом и о том, как он заканчивал его работу

Какие у вас были взаимоотношения с отцом?

Я всегда знал, что существует комната, где отец думает, и ему не надо мешать. Я не так много помню моментов, когда он не думал о кино. Он был зациклен на кино. Часто начинал разговаривать о том, чего я не знаю. Говорил: «Послушай, а вот эта сцена…» Я отвечал: «Я же не знаю, папочка. Правильно, неправильно — меня же не было на съемках, я не видел». Поэтому для меня отец был человеком, который несет что-то тяжелое, многотонное на себе, балансирует на краю какой-то грани и заглядывает в глубину себя, пытаясь из этой глубины что-то достать и бросить в мир. Я всегда знал, что отец занят чем-то важным, определяющим — для него, для семьи, для искусства и так далее — делом. Мы не то чтобы ходили с папой на рыбалку или футбол.

Вы могли подойти к нему в детстве и сказать «папа»? А то получается, он какой-то железный…

Ну конечно мог! И подходил, и говорил. У нас были очень хорошие отношения. Он был трепетный, сложный. Это не он не хотел, это я боялся беспокоить. Это история про обращение внутрь, к себе, к богу, к чему угодно… Наоборот, я это очень уважал, мне очень нравилось, что он углубляется в одно дело, в одну область. Мне кажется, таким художник и должен быть. Вы были когда-нибудь в Ясной Поляне? Помните путешествие Толстого из кабинета в кабинет? То в одном месте он писал, то в другом. А дальше он переехал вниз, где было очень тихо. Вы знаете, что все старались ходить тихо, когда он писал?

В «Хрусталеве» действительно детально воспроизведена ваша квартира?

Не детально. Нет. Это скорее образ. В ней соединилось несколько квартир, не только наша. Какие-то вещи там снимались из нашей квартиры. Но нет, квартира наша была другая. Меньше. Странная была такая квартира, буквой «Г». Она по нынешним-то временам, наверное, маленькой уже считается. Квартира, состоящая из коридоров: один коридор, кухня, две небольшие комнатки 12–14 метров, потом опять дли-и-инный коридор. Маленькая совсем ванная. И, собственно, небольшой папин… дедушкин, потом папин кабинет. Бабушкина комната достаточно большая была. Вход со двора. Длинная извилистая темная лестница, на которой в советские времена всегда было написано, потому что все туда отправлялись писать. Особенно когда в праздники на Марсовом поле проходили демонстрации. Старые, очень высокие потолки, до сих пор мне снятся… Я не знаю, в каких критериях можно оценивать воспоминания. Вот была какая-то такая сложная, сложно-разная квартира. Квартира как в сложной живописи русского авангарда начала прошлого века.

В одном из своих интервью ваш отец сказал, что всем, что он сделал, он обязан папе.

Дед очень жил в сознании отца. Отец всегда восхищался им, всегда думал, как бы тот сказал. Дед был абсолютным для него примером… поступков — человеческих, творческих, каких угодно. И у них была невероятная близость, гораздо ближе, чем с бабушкой. Дед был странный человек, он не любил все буржуазное… Например, считал, что нельзя обедать в кафе, надо обедать в столовой. Надо обедать дома, чтобы деньги не тратить. При этом посылал машину с водителем, чтобы везти папу обедать домой, где не буржуазно.

Что изменилось в вашей жизни в конце 80-х, когда фильмы отца сняли с полки?

Изменилось то, что папу выпустили за границу, он привез мне красную машинку на радиоуправлении. Изменилось то, что папа преподавал и работал в Америке, и мы там жили в квартире у родственников. А так — нет, ничего не изменилось. Я как учился в обыкновенной, не английской школе, так и учился. До сих пор чудовищно говорю по-английски. У меня весь айфон закачан приложениями, как лучше говорить по-английски. Но они не очень помогают.  Семья никогда не жила богато. Мы все-таки питерская интеллигенция. У нас было не так, как в Москве, где все друг друга знали и учились в пяти английских школах и гимназиях.

Трудно быть богом

Второй вариант сценария картины «Трудно быть богом» был готов накануне предполагаемого запуска в 1968 году. А в 1989-м вышла другая картина под этим названием — режиссера Петера Фляйшмана.

Да. Отец очень хотел запуститься, и ровно в этот момент режиссер Фляйшман снял какую-то какашку. Отец страшно переживал. Мы тогда были в доме творчества кинематографистов «Репино», и я помню, что он чувствовал, когда узнал. Ему было очень тяжело. Отец был человеком крайне ранимым, сильно переживающим многие вещи. Для него это стало ударом.

Насколько с течением времени менялся сценарий фильма? Петр Вайль, который его читал, сказал, что из него изгоняется шестидесятничество.

Нет, это не так. Петр Вайль — блестящий писатель, мыслитель. Просто он жил в эпоху, когда шестидесятничество в некоторых своих аспектах отошло на задний план. Но сейчас оно возвращается.

Расскажите, пожалуйста, о картине.

Это картина общечеловеческая и современная. Картина невероятной правды человеческих лиц, невероятной правды живописи, невероятного погружения в то Средневековье, которое необыкновенно похоже на Средневековье… Это не какое-то глянцевое Средневековье, когда в XIII веке люди ходят в красивых белых плащах… Картина, которая действительно говорит обо всех тех глубинных вопросах, на каких в том числе построена и русская цивилизация. Построен наш диалог с собой, со страной, со временем, с будущим… Она, безусловно, сложная. Она, безусловно, вызов. Безусловно, она требует напряжения и понимания. Так же, как живопись Филонова или проза Пруста… Это сложное искусство, какого в России давно не было, но ее сложность во многом достигнута путем невероятной глубины и многообразия. Очень уважаемый мной Михаил Идов (главный редактор российской версии американского журнала GQ. — «РР») сказал, что это одна из самых подробных, очень близких к Стругацким экранизация. Да, она, конечно, немножко другая: финал и так далее. Там не все персонажи. Потому что сама манера повествования сложная. В общем, она в какой-то степени близка первоисточнику, но главное, что близка по духу — во многом.

Для кого снят этот фильм?

Для тех остатков интеллигенции, ученых, художников, библиотекарей — вообще умных людей разных профессий, которые у нас еще есть, которые еще окончательно не вымерли. Которых недоистребили, которые не уехали зарабатывать в американский университет.

Все картины вашего отца черно-белые. Были только небольшие цветные вставки.

Да. Он видел время черно-белым. Он считал, что черно-белое изображение документальнее, чем цветное. Это правда. Он всегда говорил, что русскую шинель почти невозможно снять в цвете. Это тоже правда. Мне кажется, то, что картина черно-белая, добавляет ей достоверности. Это очень сложный вопрос, что такое цвет в кино, как цвет влияет на многие факторы. Но мне кажется, что эта картина могла быть только черно-белой. Были пробы в цвете. На мой взгляд, они хуже.

Почему снимали в Чехии?

Замки. У нас не сохранилось средневековых замков, они есть только в Выборге. Замки и средневековые лица — более носатые, из Европы XV века. Это же не совсем русское Средневековье, скорее европейское.

Алексей Юрьевич как-то сказал, что все его картины так или иначе связаны с его отцом. Что от Юрия Германа в «Трудно быть богом»?

Поколенческие страхи, ощущение зыбкости бытия вокруг нас. Он же прожил свою жизнь в разных странах: родился при Сталине, повзрослел при Хрущеве, возмужал, стал режиссером при Брежневе, потом началась перестройка, потом вообще другая эпоха. Ощущение зыбкого времени, которое меняет лозунги, но не дает ответов. Наша страна распята между прошлым и будущим, между человеколюбием и человеконенавистничеством. Она до сих пор не определилась, что она за страна, куда двигается. Наверное, разочарование части интеллигенции. Один из первых кадров «Трудно быть богом»: одного книгочея топят, второй книгочей выясняет с ним отношения. Последнее время отец пытался держаться подальше от всяких стай. И был прав.

Вам было страшно браться доделывать фильм?

Во-первых, я не изменил ни кадра в монтаже. Во-вторых, он сделан не мной. Это не то что Алексей Алексеевич пришел и говорит: оп, мы щас все будем делать по-другому. Нет. Есть отцовский редактор, есть мама, есть большой коллектив работавших над фильмом. Действительно, мне пришлось осуществить некоторые движения, связанные с реставрацией негатива, с доведением до ума большого количества технологических процессов. И я всегда буду виноват. Мне обязательно объявят, что я то ли что-то не улучшил, то ли что-то испортил и так далее. Я к этому отношусь достаточно спокойно, потому что про себя-то знаю, что эта картина, как мне кажется, максимально близка к тому, какой хотел ее видеть отец. То есть для меня было важно — не только для меня, для нас — приблизиться к тому пониманию картины, какой она осталась в его записях. Мне кажется, это удалось. Потому что фактически мы сделали один в один, как он хотел, исходя из того, что им оставлено. Фактически это авторская версия.

Когда вы впервые познакомились с материалом этой картины?

Я видел ее до смерти отца, но я никогда не предполагал, естественно, что мне придется ею заниматься. Я был на съемках два или три раза, но я не работал над картиной. Я был одним из тех, кому отец ее показывал. И он очень боялся, что у него не хватит сил ее закончить.

Когда была приостановлена работа над фильмом?

Работы продолжались постоянно. С разной степенью интенсивности, потому что отец много болел. На студии кто-то что-то делал. Он выходил из больницы, смотрел. Либо переделывали, либо нет. Но работы велись фактически до… до того момента, когда все случилось…

У вас не было желания при жизни отца как-то подключиться к этому?

Нет. У меня свои картины. Я принял как должное какие-то вещи в отцовской картине. Что-то я бы сделал, может быть, иначе. Но это не я один делал! Много людей сидело на перезаписи, все пытались вспомнить и повторить то, что было уже заложено. Самое дурное, что может быть, — это когда один человек вторгается в дело великого мастера, а потом говорит: да, да, я сделал, я улучшил. Допустим, у нас сложная сцена. Много людей, движение. Сидит главный редактор Прицкер. Он говорит: для папы вот эта реплика в озвучании была очень важна. И мы делаем, чтобы сцена звучала в русле того, как хотел отец.

Что нового в плане киноязыка привносит фильм «Трудно быть богом»?

Очень важную вещь, самую простую и очевидную: что так вообще можно. Можно говорить так сложно, можно говорить так подробно, можно говорить так достоверно. Вообще осмелиться на это. Можно говорить такими сложноподчиненными предложениями. Можно набирать такую концентрацию образов. Можно показывать реальность вот так, не подмазывая ее. Можно через сложнейшую какофонию все равно сохранять смысл.

Получилась внутренне сложная ситуация, когда вы работаете над фильмом своего отца, который тоже думал о своем отце.

Наверное… Да, согласен. В какой-то мере. Да, это странный процесс, поверьте мне. Никому не пожелаешь такого. Это в определенной степени отказ от себя. Попытка внедриться, понять взаимосвязи в картине, почему он делал так, почему этого человека выводил на первый план, а этого на второй… И действительно, картина была почти готова, но тем не менее.

Первый предпоказ состоялся в 2008 году.

Показывали монтаж без звука.

Насколько важно было вашему отцу мнение кинокритиков?

По-разному. Очень близких людей, не только кинокритиков, близких по духу — важно. Вы знаете, была история, когда коллеги ему говорили, что «Лапшин» — очень непонятная картина, что это творческая неудача, дурная картина и так далее. По-разному относился… Он доверял какому-то количеству людей, тому же Вайлю. У него не было категории: нравится критику — не нравится критику.

В картине что-то изменялось после предпоказов?

Не знаю… Вряд ли. Он что-то видел и шел к этому.

Вы оставили на время съемки своей картины. Когда вернетесь к ней, восприятие фильма будет иным?

Я задавал себе этот вопрос. Не знаю. В любом случае еще до папиной смерти мы хотели какие-то вещи делать немножко иначе. Не знаю…

В одном из интервью ваш отец сказал, что хотел быть врачом.

Хотел.

А вы кем хотели стать?

В какой-то момент я хотел писать о театре и заниматься историей театра… Сейчас я хочу стать летчиком. Меня настолько затрахал весь омерзительный русский киномир, что от него тошнит. И я думаю, как хорошо было бы быть пилотом самолета, возить людей из одного города в другой…

А чем так плох киномир?

Когда начались дрязги по поводу «Ленфильма»… Начали писать гадости и вранье, что отцу принадлежат какие-то акции ОАО «Ленфильм». Этого не было никогда! «Ленфильм» — на сто процентов государственное предприятие. Писали, что он брал деньги со студии… Никогда не брал. Картина «Трудно быть богом» целиком снята на частные деньги, целиком! Потом уже какой-то объем телеправ был куплен каналом «Россия», но это потом. Там не было ни денег Минкульта, ни денег «Ленфильма»… Наоборот, благодаря тому что картина снималась на базе, в павильонах «Ленфильма», студия вообще существовала! И когда половина наших питерских журналистов решила промолчать, то, конечно, я их не люблю… Я не пустил на похороны нескольких влиятельных критиков, которые всегда вертелись вокруг отца, пока он был здоров, и которые предали его умирающим, не пришли к нему в больницу, хотя он там долго, очень мучительно умирал. Так всегда бывает: известный человек жив — вокруг него масса людей; когда он лежит в тяжелейшей, страшной реанимации, никто не приходит. А когда он умирает, зачем-то говорят, что не пускали родственники. Конечно, они мне за это отомстят. И конечно, я ожидаю большое количество вранья и злобы. Я просто знаю, что есть некое общее мнение, что меня надо наказать за то, что не промолчал, когда отца бросили умирать. Пусть попробуют. Но дело не в этом. Дело в том, что я действительно отношусь по-разному к нашему киномиру. Я знаю нескольких замечательных людей, я знаю нескольких людей симпатичных… в общем, я знаю много хороших людей. Но то отсутствие цеховой солидарности, та попытка поставить личные интересы впереди общественных, те дрязги и то бесконечное вранье, которые есть, я, конечно, не очень люблю и, собственно говоря, этого не скрываю.

Фото: Pool Catarina/Vandeville/Gamma-Rapho/Getty Images/Fotobank; AFP/East News (3); ИТАР-ТАСС (3); предоставлены пресс-службой Римского кинофестиваля (5)

Алексей Герман-младший

Фильмография

2003 — Последнй поезд 

2005 — Garpastum

2008 — Бумажный солдат

2009 — Ким (новелла в киноальманахе «Короткое замыкание»)

2011 — Из Токио (короткометражка)

2013 — 5000 дней вперед (короткометражка)

2013 — Под электрическими облаками (в  производстве)

Алексей Герман-старший

Фильмография

1967 — Седьмой спутник

1971 — Проверка на дорогах

1976 — Двадцать дней без войны

1984 — Мой друг Иван Лапшин

1998 — Хрусталев, машину!

2013 — Трудно быть богом (неоконч.)

Фильм Алексея Германа «Трудно быть богом». Хронология

  • 1968. В соавторстве с Борисом Стругацким Алексей Герман пишет первый сценарий «Трудно быть богом».
  • 20/08/1968. Окончен второй вариант сценария.
  • 21/08/1968. Вторжение в Чехословакию советских войск, запрет запуска картины, знакомство Алексея Германа с будущей женой Светланой Кармалитой.
  • 1989. На «Совинфильме» выходит одноименная экранизация романа Стругацких «Трудно быть богом». По желанию студии ее осуществил Петер Фляйшман (ФРГ). О сотрудничестве режиссеры не договорились.
  • 1999. Oкончен третий вариант сценария «Трудно быть богом», начало съемок.
  • 2006. Съемки окончены.
  • 2008. Завершен монтаж.
  • 21/02/2013. Алексей Герман умер.
  • 01/04/2013. Показ картины на юбилее «Новой газеты». Озвучание не закончено, текст читала жена Германа Светлана Кармалита.
  • 24/09/2013. По словам Алексея Германа-младшего, фильм завершен.
  • 11/2013. Премьера на Римском кинофестивале.

У партнеров

    «Русский репортер»
    №44 (322) 7 ноября 2013
    Чиновники
    Содержание:
    Реклама