Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Культура

Обитель

2014

Чем ближе монастырь, тем громче чайки.

Обитель была угловата — непомерными углами, неопрятна — ужасным разором.

Тело ее выгорело, остались сквозняки, мшистые валуны стен.

Она высилась так тяжело и огромно, будто была построена не слабыми людьми, а разом всем своим каменным туловом упала с небес и уловила оказавшихся здесь в западню.

Артем не любил смотреть на монастырь: хотелось скорее пройти ворота — оказаться внутри.

— Второй год здесь бедую, а каждый раз рука тянется перекреститься, когда вхожу в кремль, — поделился Василий Петрович шепотом.

— Так крестились бы, — в полный голос ответил Артем.

— На звезду? — спросил Василий Петрович.

— На храм, — отрезал Артем. — Что вам за разница: звезда, не звезда, храм-то стоит.

— Вдруг пальцы-то отломают, лучше не буду дураков сердить, — сказал Василий Петрович, подумав, и даже руки спрятал поглубже в рукава пиджака. Под пиджаком он носил поношенную фланелевую рубашку.

— …А во храме орава без пяти минут святых на трехъярусных нарах… — завершил свою мысль Артем. — Или чуть больше, если считать под нарами.

Двор Василий Петрович всегда пересекал быстро, опустив глаза, словно стараясь не привлечь понапрасну ничьего внимания.

Во дворе росли старые березы и старые липы, выше всех стоял тополь. Но Артему особенно нравилась рябина — ягоды ее нещадно обрывали или на заварку в кипяток, или просто, чтоб сжевать кисленького, — а она оказывалась несносно горькой; только на макушке еще виднелось несколько гроздей, отчего-то все это напоминало Артему материнскую прическу.

Захар Прилепин rr1014_056_3.jpg Фото: Владимир Вяткин/РИА Новости
Захар Прилепин
Фото: Владимир Вяткин/РИА Новости

Двенадцатая рабочая рота Соловецкого лагеря занимала трапезную единостолпную палату бывшей соборной церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы.

Шагнули в деревянный тамбур, поприветствовав дневальных: чеченца, чью статью и фамилию Артем никак не мог запомнить, да и не очень хотел, и Афанасьева — антисоветская, как он сам похвастался, агитация — ленинградского поэта, который весело поинтересовался:

— Как в лесу ягода, Тема?

Ответ был:

— Ягода в Москве, замначальника ГПУ. А в лесу — мы.

Афанасьев тихо хохотнул, чеченец же, как показалось Артему, ничего не понял — хотя разве по их виду догадаешься? Афанасьев сидел, насколько возможно развалившись на табуретке, чеченец же то шагал туда-сюда, то присаживался на корточки.

Ходики на стене показывали без четверти семь.

Артем терпеливо дожидался Василия Петровича, который, набрав воды из бака при входе, цедил, отдуваясь, в то время как Артем опустошил бы кружку в два глотка… собственно, в итоге выхлебал целых три кружки, а четвертую вылил себе на голову.

— Нам таскать эту воду! — сказал чеченец недовольно, извлекая изо рта каждое русское слово с некоторым трудом. Артем достал из кармана несколько смятых ягод и сказал: «На». Чеченец взял, не поняв, что дают, а догадавшись, брезгливо катнул их по столу; Афанасьев поочередно поймал все и покидал в рот.

При входе в трапезную сразу ударил запах, от которого за день в лесу отвыкли: немытая человеческая мерзость, грязное, изношенное мясо — никакой скот так не пахнет, как человек и живущие на нем насекомые. Но Артем точно знал, что уже через семь минут привыкнет, и забудется, и сольется с этим запахом, с этим гамом и матом, с этой жизнью.

Нары были устроены из круглых, всегда сырых жердей и неструганых досок.

Артем спал на втором ярусе. Василий Петрович — ровно под ним, он уже успел обучить Артема, что летом лучше спать внизу: там прохладней, а зимой наверху, «потому что теплый воздух поднимается куда?». На третьем ярусе обитал Афанасьев. Мало того что ему было жарче всех, туда еще и непрестанно подкапывало с потолка — гнилые осадки давали испарения от пота и дыхания.

 rr1014_058.jpg

— А вы будто и неверующий, Артем? — не унимался внизу Василий Петрович, пытаясь продолжить начатый на улице разговор и одновременно разбираясь со своей ветшающей обувкой. — Дитя века, да? Начитались всякой дряни в детстве, наверное? Дыр бул щил в штанах, навьи чары на уме, Бог умер своей смертью, что-то такое, да?

Артем не отвечал, уже прислушиваясь, не тащат ли ужин, хотя раньше времени пожрать доставляли редко.

На сбор ягод он брал с собой хлеб: с хлебом черника шла лучше, но докучливый голод в конечном счете не утоляла.

Василий Петрович поставил на пол ботинки с тем тихим бережением, что свойственно неизбалованным женщинам, убирающим на ночь свои украшения. Потом долго перетряхивал вещи и наконец горестно заключил:

— Артем, у меня опять украли ложку, вы только подумайте…

Артем тут же проверил свою — на месте ли? Да, на месте, и миска тоже. Раздавил клопа, пока копошился в вещах. У него уже воровали миску. Он тогда взял у Василия Петровича 22 копейки местных соловецких денег взаймы и купил миску в лавке, после чего выцарапал «А» на дне, чтоб, если украдут, опознать свою вещь. При этом отлично понимал, что смысла в отметке почти нет: уйдет миска в другую роту — разве ж дадут посмотреть, где она да кто ее скоблит?

Еще клопа раздавил.

— Только подумайте, Артем, — еще раз повторил Василий Петрович, не дождавшись ответа и снова перерывая свою кровать.

Артем промычал что-то неопределенное.

— Что? — переспросил Василий Петрович.

— Подумал, — ответил Артем и добавил, дабы утешить товарища: — В ларьке купите. А сейчас моей поужинаем.

Вообще Артему можно было и не принюхиваться: ужин неизменно предварялся пением Моисея Соломоныча — он обладал замечательным чутьем на пищу и всякий раз начинал подвывать за несколько минут до того, как дежурные вносили чан с кашей или супом.

Пел он одинаково воодушевленно все подряд: романсы, оперетки, еврейские и украинские песни, пытался даже на французском, которого не знал, — что можно было понять по отчаянным гримасам Василия Петровича.

— Да здравствует свобода, советская власть, рабоче-крестьянская воля! — негромко, но внятно исполнял Моисей Соломонович безо всякой, казалось, иронии. Череп он имел длинный, волос черный, густой, глаза навыкате, удивленные, рот большой, с заметным языком. Распевая, он помогал себе руками, словно ловя проплывающие мимо в воздухе слова для песен и строя из них башенку.

 rr1014_059.jpg

Афанасьев с чеченцем, семеня ногами, внесли на палках цинковый бак, затем еще один.

На ужин строились повзводно, занимало это всегда не меньше часа. Взводом Артема и Василия Петровича командовал такой же заключенный, как они, бывший милиционер Крапин — человек молчаливый, суровый, с приросшими мочками. Кожа лица у него всегда была покрасневшая, будто обваренная, а лоб выдающийся, крутой, какой-то особенно крепкий на вид, сразу напоминающий давно виданные страницы то ли из учебного пособия по зоологии, то ли из медицинского справочника.

В их взводе помимо Моисея Соломоновича и Афанасьева имелись разнообразные уголовники и рецидивисты, терский казак Лажечников, три чеченца, один престарелый поляк, один молодой китаец, детина с Малороссии, успевший в Гражданскую повоевать за десяток атаманов и в перерывах за красных, колчаковский офицер, генеральский денщик по прозвищу Самовар, дюжина черноземных мужиков и фельетонист из Ленинграда Граков, отчего-то избегавший общения со своим земляком Афанасьевым.

Еще под нарами в царящей там несусветной помойке — ворохах тряпья и мусора — два дня как завелся беспризорник, сбежавший то ли из карцера, то ли из восьмой роты, где в основном и обитали такие, как он. Артем один раз прикормил его капустой, но больше не стал, однако беспризорник все равно спал поближе к ним.

— Как он догадывается, Артем, что мы его не выдадим? — риторически, с легчайшей самоиронией поинтересовался Василий Петрович. — Неужели у нас такой никчемный вид? Я как-то слышал, что взрослый мужчина, неспособный на подлость или в крайнем случае убийство, выглядит скучно. А?

Артем смолчал, чтоб не сбивать свою мужскую цену.

Он прибыл в лагерь два с половиной месяца назад, получил из четырех возможных первую рабочую категорию, обещавшую ему достойный труд на любых участках, невзирая на погоду. До июня пробыл в карантинной тринадцатой роте, отработав месяц на разгрузках в порту. Грузчиком Артем пробовал себя еще в Москве лет с четырнадцати и к этой науке был приноровлен, что немедленно оценили десятники и нарядчики. Кабы еще кормили получше и давали спать побольше, было б совсем ничего.

Из карантинной Артема перевели в двенадцатую.

 rr1014_056_1.jpg

И эта рота была не из легких, режим немногим мягче, чем в карантинной. В двенадцатой тоже трудились на общих работах, часто вкалывали без часов, пока не выполнят норму. Лично обращаться к начальству права не имели — исключительно через комвзводов. Что до Василия Петровича с его французским, так Эйхманис в лесу с ним первым заговорил.

Весь июнь двенадцатую гоняли частью на баланы, частью на уборку мусора в самом монастыре, частью корчевать пни и еще на сенокос, на кирпичный завод, на обслуживание железной дороги. Городские не всегда умели косить, другие не годились на разгрузку, кто-то попадал в лазарет, кто-то в карцер — партии без конца заменяли и смешивали.

Баланов — работы самой тяжелой, муторной и мокрой — Артем пока избежал, а с пнями намучился: никогда и подумать не мог, насколько крепко, глубоко и разнообразно деревья держатся за землю.

— Если не рубить корни по одному, а разом огромной силою вырвать пень, то он в своих бесконечных хвостах вынесет кус земли размером с купол Успенской! — в своей образной манере то ли ругался, то ли восхищался Афанасьев. Норма на человека была — 25 пней в день.

Дельных заключенных, спецов и мастеров, переводили в другие роты, где режим был попроще, но Артем все никак не мог решить, где он, недоучившийся студент, может пригодиться и что, собственно, умеет. К тому же решить — это еще полдела; надо бы, чтоб тебя увидели и позвали.

После пней тело ныло, как надорванное, наутро казалось, что сил больше для работы нет. Артем заметно похудел, начал видеть еду во сне, постоянно искать запах съестного и остро его чувствовать, но молодость еще тянула его, не сдавалась. Вроде бы помог Василий Петрович, выдав себя за бывалого лесного собирателя — впрочем, так оно и было, — заполучил наряд по ягоды, потащил за собой Артема, но обед в лес каждый день привозили остывший и не по норме: видно, такие же зэкиразвозчики вдосталь отхлебывали по дороге, а в последний раз ягодников вообще забыли покормить, сославшись на то, что приезжали, но разбредшихся по лесу собирателей не нашли. На развозчиков кто-то нажаловался, им влепили по трое суток карцера, но сытней от этого не стало.

На ужин нынче была гречка — Артем с детства ел быстро, здесь же, присев на лежанку Василия Петровича, вообще не заметил, как исчезла каша; вытер ложку об испод пиджака, передал ее старшему товарищу, сидевшему с миской на коленях и тактично смотревшему в сторону.

— Спаси Бог, — тихо и твердо сказал Василий Петрович, зачерпывая разваренную, безвкусную, на сопливой воде изготовленную кашку.

— Угу, — ответил Артем.

 rr1014_060.jpg

Допив кипяток из консервной банки, заменявшей кружку, вспрыгнул, рискуя обрушить нары, к себе, снял рубаху, разложил ее вместе с портянками под собой как покрывало, чтоб подсушились, влез руками в шинель, накрутил на голову шарф и почти сразу забылся, только сумев услышать, как Василий Петрович негромко говорит беспризорнику, имевшему обыкновение во время кормежки несильно дергать обедающих за брюки:

— Я не буду вас кормить, ясно? Это ведь вы у меня ложку украли?

Ввиду того что беспризорник лежал под нарами, а Василий Петрович сидел на них, со стороны могло показаться, что он говорит с духами, грозя им голодом и глядя перед собой строгими глазами.

Артем еще успел улыбнуться своей мысли, и улыбка сползла с губ, когда он уже спал — оставался час до вечерней поверки, зачем время терять?

В трапезной кто-то дрался, кто-то ругался, кто-то плакал; Артему было все равно.

За час ему успело присниться вареное яйцо — обычное вареное яйцо. Оно светилось изнутри желтком, будто наполненное солнцем, источало тепло, ласку. Артем благоговейно коснулся его пальцами — и пальцам стало горячо. Он бережно надломил яйцо, оно распалось на две половинки белка, в одной из которых, безбожно голый, призывный, словно бы пульсирующий, лежал желток — не пробуя его, можно было сказать, что он неизъяснимо, до головокружения сладок и мягок. Откуда-то во сне взялась крупная соль, и Артем посолил яйцо, отчетливо видя, как падает каждая крупинка и как желток становится посеребренным — мягкое золото в серебре. Некоторое время Артем рассматривал разломанное яйцо не в силах решить, с чего начать — с белка или желтка. Молитвенно наклонился к яйцу, чтобы бережным движением слизнуть соль.

Очнулся на секунду, поняв, что лижет свою соленую руку.

***

Из двенадцатой выходить ночью было нельзя — парашу до утра оставляли прямо в роте. Артем приучил себя вставать между тремя и четырьмя — шел с еще зажмуренными глазами, по памяти, с сонной остервенелостью счесывая с себя клопов, пути не видя… зато ни с кем не делил своего занятия.

Обратно возвращался, уже чуть различая людей и нары.

Беспризорник так и спал прямо на полу, видна была его грязная нога. «Как не подох еще?..» — подумал Артем мимолетно. Моисей Соломонович храпел певуче и разнообразно.

Василий Петрович во сне, не первый раз заметил Артем, выглядел совсем иначе — пугающе и даже неприятно, словно сквозь бодрствующего человека выступал иной, незнакомый.

Укладываясь на еще не остывшую шинель, Артем полупьяными глазами осмотрел трапезную с полутора сотнями спящих заключенных.

«Дико! — подумал, зажмуриваясь, вспуганно и удивленно. — Лежит человек, ничего не делает, и так… большую часть… жизни…»

В другом конце вспыхнула спичка — кто-то, не стерпев, захотел передавить хоть одно клопиное семейство при свете.

Клопы даже ночью непрестанно ползли по стойкам нар, по стенам, падали откуда-то сверху…

 rr1014_061.jpg

Артем открыл на малый всполох спички глаза, увидел, как кто-то из второго взвода полез в чужой мешок. Встретился взглядом с вором, зажмурился, отвернулся, забыл навсегда.

Тут же разбудил утренний пятичасовой колокол — и спустя несколько мгновений заоравший Афанасьев:

— Рота, подъем!

Сегодня Артем ненавидел Афанасьева; вчера кричал другой дневальный, гортанным голосом, и ненависть была к нему.

Через минуту плохо различимый в противной полутьме Моисей Соломонович уже пел:

— Где вы теперь, кто вам целует пальцы? Куда ушел ваш китайчонок Ли?

Артем скосился на китайца, ночевавшего совсем рядом, но тот, похоже, не слышал слов песни: сидел на своем втором ярусе, гладил шею и лицо, словно под руками вновь обретал себя, свое тело и сознание.

— Ты, бля, оперетка, заткнись! — крикнул кто-то из еще не поднявшихся с нар блатных.

Моисей Соломонович споткнулся на середине слова.

— Я же вроде бы негромко, — сказал он в никуда, разводя руками.

Молчал Моисей Соломонович, впрочем, недолго — вскоре снова еле слышно заурчал что-то: вносили пищу.

Можно было встать в очередь и ждать минут сорок, пока дойдет до тебя, но Артем развивал в себе терпение, чтоб не тратить время впустую.

Пересев под лампочку, успел подшиться и полистать местный, в лагере выпускаемый самими же зэками журнал «Соловецкие острова» — Василий Петрович брал в библиотеке, видимо, для поддержания едкой неприязни к лагерной администрации на должном уровне. Артем в журнале читал чаще всего поэтическую страничку — надо сказать, весьма слабую, разве только Борис Ширяев, не без старания слагавший с чужих голосов, обращал на себя внимание. Освободился он или еще нет?.. Журнальные стихи, какими б они ни были, Артем заучивал наизусть — и повторял их про себя иногда, сам не очень понимая зачем.

Только разобравшись со всеми этими делами, Артем встал в очередь — как раз оставалось несколько человек.

— Артем, вы не передумали? — поинтересовался Василий Петрович, возвращая ему вымытую ложку.

— Нет, не пойду, — ответил Артем с улыбкой, сразу поняв, что речь идет о наряде. — Не хлопочите за меня, не стоит.

— Поставят вас на баланы, голубчик, и взвоете. Не вы первый. Одумайтесь, — строго сказал Василий Петрович. — Я пять дней подряд делал полторы нормы на ягодах — сегодня меня поставили старшим. Скоро на северо-восточном берегу пойдет смородина и малина, имейте в виду. У них тут к тому же растет замечательная ягода шикша, она же сика, очень полезная, судя по названию.

— Нет, — повторил Артем. — У меня с моей… шикшой все в порядке.

— В лесу можно увидеть настоящего полевого шмеля, как у нас, в Тульской губернии, — совсем уж беспомощно прибавил Василий Петрович. — А крапива в человеческий рост — помните, мы с вами видели? А птицы? Там птицы поют!

— Там одна птица так стрекочет, словно затвор передергивают. Неприятно, — сказал Артем. — И комарья в лесу втрое больше. Не хочу.

— Вам еще зиму предстоит пережить, — сказал Василий Петрович. — Вы еще не знаете, что такое соловецкая зима!

— А вы и зимой собрались ягоды собирать? — посмеялся Артем, тут же укорив себя за некоторую дерзость, но Василий Петрович и вида не подал.

Моисей Соломонович даром что пел, а все слышал. Нежданно оказался возле нар Василия Петровича и, прервав песню, спросил:

— Освобождается место в бригаде? Артем не хочет? И правильно: он юн, зол, крепок! Василий Петрович, я мог бы, пусть на время, заменить Артема? Не смотрите на меня так неприязненно, вы даже не знаете, как точно я вижу ягоду в траве, у меня дар!

Василий Петрович только рукой махнул и пошел по каким-то своим делам.

— Так мы договорились? — звал его Моисей Соломонович, ласково глядя вслед. — Я вас отблагодарю, у меня на днях ожидается посылка от мамочки.

Мамочкой Моисей Соломонович называл и жену, и саму мать, нескольких своих разной степени родства теток и, кажется, кого-то еще.

— А вас, Артем, ждет замечательная водолечебница на Соловецком курорте, — сказал Моисей Соломонович, подмигнув большим, как яйцо, глазом. — Заезд на три года дает гарантию крепкого здоровья на весь век. У вас ведь три?

Артем спрыгнул со своих нар и как-то так спросил: «А у вас?», что Моисей Соломонович сразу пропал.

— Остолоп, — сказал Артему вдруг образовавшийся возле нар Крапин. — Сдохнешь.

Он имел такое обыкновение: нагрубить и потом еще стоять с минуту, ждать, что ответят. Артем молчал, закусив губу и глядя мимо комвзвода, думая два слова: «Проклятый кретин». Артем боялся, что его ударят, и еще больше боялся, что все увидят, как его ударили.

Моисей Соломонович вроде бы разбирался с вещами и перетряхивал свои кофты, но по спине было видно: он слушает изо всех сил, чем все закончится.

Скомандовали построение на утреннюю поверку. Строились в коридоре. На выходе сильно замешкались; с кем-то начали пререкаться, набычась лбами, чеченцы, всегда державшиеся вместе. Крапин, у которого в руке был дрын — палка для битья, — подогнал блатных, которых не любил особенно и злобно, а они ему отвечали затаенной ненавистью; досталось дрыном среди иных будто бы случайно Артему, но Артем был уверен, что Крапин видел, кого бил, и ударил его нарочно.

— Больно? — пока строились, участливо спросил Василий Петрович, видя, как скривился Артем.

— Мама моя так шутила, когда мы с братом собирались к вечеру и просили ужинать: «А мальчишкам-дуракам толстой палкой по бокам!» — вдруг вспомнил Артем, невесело ухмыляясь. — Знала бы…

Пока томился в строю, Крапин не шел у него из головы.

Глядя перед собой, он все равно до рези в глазу различал слева, метрах в десяти, покатый красный лоб и приросшую мочку уха.

Артем никак не хотел стать причиной насупленного внимания и малопонятного раздражения комвзвода: жаловаться тут некому, управы не найдешь — зато на тебя самого… управу найдут скоро.

С первого дня в лагере он знал одно: главное, чтоб тебя не отличали, не помнили и не видели все те, кому и не нужно видеть тебя, а сейчас получилось ровно наоборот. Артем не пугался боли — его б не очень унизило, когда б ему попало как равному среди всех остальных; тошно, когда тебя зачем-то отметили.

«Дались этому кретину мои наряды, — с грустью и одновременной злобой думал Артем. — Я никакой работы не боюсь! Может, я в ударники хочу, чтоб мне срок уполовинили! Черники мне столько не собрать с этой, мать ее, шикшей».

Пока размышлял обо всем этом, не заметил, как дошла до него перекличка заключенных, и очнулся, только когда его толкнули локтем.

— Какое число? — в ужасе спросил Артем стоявшего рядом, то был китаец, и он, коверкая язык, повторил свой номер в строю — Артем вспомнил, что именно эта цифра только что звучала, и назвал следующую.

Поймал боковым зрением еще один взбешенный взгляд Крапина.

«Что ж такое!» — выругался на себя, желая, как в детстве, заплакать, когда случалась такая же нелепая и назойливая череда неудач.

— Смирррно! Равнение на середину! — проорал ротный.

Ротным у них был грузин то ли по прозвищу, то ли по фамилии Кучерава, невысокий, с глазами навыкате, с блестящими залысинами — тип, твердо напоминавший Артему беса. Как и все ротные в лагере, он был одет в темно-синий костюм с петлицами серого цвета и фуражку, которую носить не любил и часто снимал, тут же отирая грязным платком пот с головы.

— Здравствуй, двенадцатая рота! — гаркнул Кучерава, выпучивая бешеные глаза.

Артем, как учили, сосчитал до трех и во всю глотку гаркнул:

— Здра! — хоть криком хотелось ему выделиться, но разве кто заметит твою ретивость в общем хоре?

Ротный доложил дежурному по лагерю о численном составе и отсутствии происшествий.

Чекист принял доклад и сразу ушел.

— Отщепенцы, мазурики, филоны и негодяи! — с заметным акцентом обратился к строю ротный, который выглядел так, словно пил всю ночь и поспал час перед подъемом; глаза его были красны, что только усиливало сходство с бесом. — Выношу повторное предупреждение: за игру в карты и за изготовление карт…

Дальше ротный, не стыдясь монастырских стен, дурно, к тому же путая падежи — не «…твою мать», а отчего-то «… твоей матери», — выругался. Потом долго молчал, вспоминая и, кажется, время от времени задремывая.

— И второе! — вспомнил, качнувшись. — В сентябре возобновит работу школа для заключенных лагеря. Школа имеет два отделения. Первое по ликвидации полной безграмотности, второе для малограмотных. Второе в свою очередь разделяется еще на три части: для слабых, для средних, для относительно сильных. Кроме общей и математической грамоты будут учить… этим… естествознанию с географией… и еще обществоведению.

Строй тихо посмеивался; кто-то поинтересовался, будут ли изучать на географии, как короче всего добраться из Соловков в Лондон, и научат ли, кстати, неграмотных английскому языку.

— Да, научат, — вдруг ответил ротный, услышав нечутким ухом разговоры в строю. — Будут специальные кружки по английскому, французскому и немецкому, а также литературный и натуралистический кружки, — с последними словами он едва справился, но смысл Артем уловил.

Рядом с Артемом стоял колчаковский офицер Бурцев, всегда подтянутый, прилизанный, очень точный в делах и движениях; его небезуспешно выбритая щека брезгливо подрагивала, пока выступал Кучерава. Характерно, что помимо Бурцева во взводе был рязанский мужик и бывший красноармеец Авдей Сивцев — кстати, малограмотный.

Ротный, пока боролся со словами, сам несколько распросонился.

— Половина из вас читать и писать не умеет. — «А другая половина говорит на трех языках», — мрачно подумал Артем, косясь на Бурцева. — Вас всех лучше бы свести под размах! Но советская власть решила вас обучить, чтобы с вас был толк. Неграмотные учатся в обязательном порядке, остальные по желанию. Желающие могут записываться уже сейчас, — ротный неровным движением вытер рот и махнул рукой, что в это нелегкое для него утро обозначило команду «вольно!».

— Запишемся в школу — от работы освобождать будут? — выкрикнул кто-то, когда строй уже смешался и загудел.

— Школа начинается после работы, — ответил ротный негромко, но все услышали.

Кто-то презрительно хохотнул.

— А вам вместо работы школу подавай, шакалы? — вдруг заорал ротный, и всем сразу расхотелось смеяться.

С нарядами разбирались тут же — за столиками сидели нарядчики, распределяли, кого куда.

Пока Артем ждал своей очереди, Крапин прошел к одному из столов — у Артема от вида взводного зазудело в спине, как раз там, куда досталось дрыном.

Зуд не обманул — на обратном пути Крапин бросил Артему:

— Привыкай к новому месту жительства. Скоро насовсем туда.

Василий Петрович, стоявший впереди, обернулся и вопросительно посмотрел на Артема — тот пожал плечами. Меж лопатками у него скатилась капля пота. Левое колено крупно и гадко дрожало.

Нарядчик спросил фамилию Артема и, подмигнув в тусклом свете «летучей мыши», сказал:

— На кладбище тебе.

Авдей Сивцев все искал очередь, которая записывается в школу. Никакой очереди не было.

Захар Прилепин (настоящее имя Евгений Прилепин) родился в 1975 году в Рязанской области, учился на филфаке Нижегородского госуниверситета, служил в Чечне в ОМОНе. Состоял в Национал-большевистской партии и «Другой России», участвовал в «маршах несогласных». В 2004 году вышла его первая книга «Патологии». В 2006 году роман «Санькя» попал в шорт-лист «Русского Букера», в 2008-м «Грех» получил «Нацбест», а в 2011-м — «Супернацбест».

Отщепенцы, мазурики, филоны и негодяи

Захар Прилепин написал книгу про Соловки 1920-х годов. Соловецкий монастырь использовался в качестве места ссылки начиная с XVII века. В 1920 году обитель закрыли, и вскоре был создан СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, один из первых советских исправительных лагерей. Захар Прилепин несколько лет собирал материалы о жизни на Соловках, и вот в середине марта в издательстве «АСТ» должен выйти 700-страничный роман «Обитель». «РР» первым публикует фрагмент этого романа

№10 (338)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Лидеры ИТ-отрасли вновь собрались в России

    MERLION IT Solutions Summit собрал около 1500 участников (топ-менеджеров глобальных ИТ-корпораций и российских системных интеграторов)

    Химия - 2018

    Развитие химической промышленности снова в приоритете. Как это отражается на отрасли можно узнать на специализированной выставке с 29.10 - 1.11.18

    Опасные игры с ценами

    К чему приводят закупки, ориентированные на максимально низкие цены

    В октябре АЦ Эксперт представит сразу два рейтинга российских вузов

    Аналитический центр «Эксперт» в октябре представит сразу два рейтинга российских вузов — изобретательской и предпринимательской активности.

    Эффективное управление – ключ к рынку для любого предприятия

    Повышение производительности труда может привести к кардинальному снижению себестоимости продукции и позволит российским компаниям успешно осваивать любые рынки


    Реклама