Общество

Москва, 29.08.2016


О дивный новый Крым

17 jul 2014
Фото: Яна Романова

После присоединения Крыма к России прошло сто дней. Ушла патриотическая эйфория, появились первые разочарования, начались трудовые будни. Ключевой вопрос: сможет ли полуостров стать полигоном для апробации новых стандартов жизни и управления страной? В Севастополе локомотивом перемен стала команда бизнесмена Алексея Чалого — того самого человека в свитере, который во время политического кризиса на Украине взял местную власть в свои руки и передал ее Москве. Корреспондент «РР» стал первым журналистом в мире, которому удалось взять большое интервью у этого человека. И понять, ради чего он и его единомышленники жили все эти двадцать лет и ради чего проживут следующие двадцать

Национальная гордость

— Теперь я могу гордиться, что живу в России, — объявляет простой крымчанин Андрей.

— Вы что, — говорю, — правда гордитесь тем, что живете в России?

— А вы что, не гордитесь?

— В Москве как-то не принято.

— Ну и зря.

Во дворике Севастопольского городского гуманитарного университета иссохшие на солнце каштаны и розы со срезанными цветками. Рядом сидит педагог и автор учебников по севастополеведению Екатерина Алтабаева.

— В девяносто пятом году я работала в школе. И история, которую детям преподают, у меня всегда вызывала массу вопросов. В этой программе все делалось, чтобы формировался образ России-врага. И тут пришел Алексей Михайлович Чалый, бизнесмен, горожанин, который подал идею, что нужно написать для деток историю Севастополя. И мы начали писать учебники один за другим. Начинались уроки севастополеведения как эксперимент в восьми школах, но процесс быстро набрал силу, и сейчас у нас шестьдесят одна школа и четыре интерната. А учебников уже пять, каждый посвящен разным периодам. Наверное, так и началось то, что некоторые называют третьей обороной Севастополя. Первая была в Крымскую войну, вторая — в Великую Отечественную, а третья — когда мы обороняли свою культуру, пока Крым был в составе Украины.

— Вы что, правда не гордитесь тем, что живете в России? — уточняет крымчанин Андрей. — А чем вы тогда вообще гордитесь?!

Тридцать пятая береговая

Игорь Шаповалов брюнет, а во всем остальном похож на повзрослевшего Шурика. Он руководит социальными проектами бизнесмена Алексея Чалого, который с 1 по 14 апреля 2014 года был народным мэром Севастополя и за эти две недели изменил ход всей крымской, а может, и мировой истории. До того как мы все увидели этого человека рядом с Путиным, Чалый успел построить группу компаний «Таврида Электрик», в которой сегодня работают три тысячи человек. Ее филиалы расположены в 50 городах России и 22 странах мира.

— Как-то мы с Алексеем Михайловичем говорили про чейндж-менеджмент, это управление переменами, — рассказывает Шаповалов. — Самый характерный пример — как правильно сварить лягушку. Если сразу в кипяток кинуть, она выскочит. А если посадить в холодную воду и постепенно подогревать, она расстанется с жизнью незаметно. Вот они нас так варили, варили и где-то сварили. Серьезное сопротивление было только в Севастополе.

— Какое?

— Помимо уроков севастополеведения Алексей Михайлович придумал «Независимое телевидение Севастополя». Чтобы оно было не провинциальным, а современным, профессиональным, на русском языке, с русской культурой. Потом он поставил задачу создать мемориальный комплекс «Тридцать пятая береговая батарея» — так, чтобы история там показывалась живой и интересной, а не пыльной и скучной. И еще есть многосерийный фильм «Севастопольские рассказы» — его как раз я помогал запускать.

Мы с Шаповаловым выходим на Графскую пристань, куда причаливали лодки с императорами, адмиралами и президентами. Печет курортное солнце, медленно проплывает катерок с яркой надписью: «Корабли и морские прогулки».

— Даже в России Севастополь уже считали украинским городом, — говорит Шаповалов. — Здесь у многих было ощущение, что нас предали, это висело в воздухе. И вот мы решили снять фильм о Севастополе. Познавательный, но не как это обычно делают, а очень качественный, интересный. И чтобы его показали по «Первому каналу» — это было главное условие. Приехала съемочная группа, и моя задача была вживить авторов фильма в историю города. Я их везде возил, рассказывал, чтобы они влюбились в Севастополь. Это как памятник, только не гранитный, а медийный, не для улицы, а для информационного пространства.

Игорь подходит к краю причала.

— И вот перед самой премьерой в две тысячи восьмом году мы организовали тут постановку. Прямо к этому причалу прибыла Екатерина. Вокруг все одеты по моде XVIII века, войска, Потемкин, все такое. Пришли люди, севастопольцы, с цветами. И кричали: «Императрица, забери нас обратно!» Они кричали это актрисе на полном серьезе. Люди готовы были хоть с памятником разговаривать — обратно проситься, лишь бы получилось.

Иди и умри!

— Возитесь, как девочки, — встречает своего оператора корреспондентка «Независимого телевидения Севастополя» Елена Анисимова. И впрыгивает в машину, сверкнув белой босоножкой на высокой платформе. У Лены рыжие волосы, двадцатилетняя попка в обтягивающих джинсах с золотыми молниями на карманах, но лицо старше.

— Это действительно была оборона. Нас пытались просто задушить. Все русское задушить, понимаете? Даже гимн Севастополя перевели на мову! И «город русских моряков» заменили на «столиця українських морякiв»! А мы пытались бороться за сохранение русского языка, культуры. Представьте, у нас в школах проводили уроки голодомора! Я помню, был скандал. Мы поехали снимать этот урок. Значит, они хлеб положили, свечку зажгли. Достали такую большую черную страшную книгу. Называется «Чорна книха». И стали зачитывать, как матери ели своих детей, и так далее. Я смотрю: у школьников такие глаза! Девочки морщатся. Кому-то плохо реально. Когда мы это показали, скандал был страшный.

— Но голодомор, — говорю, — действительно был. Про блокаду Ленинграда детям в школе тоже ужасы рассказывают.

— Послушайте, тут разные вещи! То была блокада во время Великой Отечественной войны. А здесь общая беда преподносилась как геноцид украинского народа. Хотя в Поволжье голод был гораздо страшнее. Ну, пошел! — задорно кричит в окно Лена машинам, замешкавшимся в пробке. Раскрывает маленькое зеркальце и красит губы ярко-оранжевой помадой.

«Независимое телевидение Севастополя» — единственный канал на Украине, который всегда вещал полностью на русском. Здесь даже речи президента переводили на русский язык. С каналом постоянно судились, но все равно никто ничего не мог сделать.

— Сейчас наши люди, ребята из Севастополя, на юго-востоке воюют, — говорит Лена. — Добровольцами туда отправляются, я знакома с такими. А оттуда приезжают беженцы — шкафы-мужики, приходят в дом правительства и говорят: дайте нам жилье, деньги, работу, но не эту, а другую. У меня возникает вопрос: почему они не там? Почему не воюют против этих озверевших националистов? Я понимаю — женщины, дети, старики. Но вот ты привез семью в Крым, сдал на руки, и все. Теперь езжай обратно и воюй!

Русская правда

Пантеон памяти в мемориальном комплексе «Тридцать пятая береговая батарея». Внутри темно, в луче света на полу восемь красных гвоздичек. Потом луч гаснет, и включается запись с криками чаек и грохотом боя. На четырнадцатиметровом куполе одно за другим появляются изображения — лица погибших, бледные, вырезанные из старых фотографий, похожие на отрубленные головы. Головы перемещаются, огибают друг друга, всплывают и тают, их становится все больше, и в конце концов им становится тесно. Кажется, что это души в плену у колдуньи: сначала она забрала их жизни, но и после смерти не дает свободы, держит у себя. Музыка стихает, луч света снова падает на гвоздички. Посетители, охая, идут к выходу и обсуждают, как трудно было не заплакать.

Комплекс очень большой. Основная его часть представляет собой подземелье, где показывают реальные орудийные шахты, жилой корпус, лазарет. Здесь умирали от голода, жажды и ранений люди, которых во время обороны просто забыли.

— Смотрите, — говорит экскурсовод, — леденящая душу фотография. Вот куча трупов.

Туристы подходят по очереди, смотрят, фотографируют.

— Когда мы создавали «Тридцать пятую батарею», никто не ставил целью военно-патриотическое воспитание, — объясняет мне Игорь Шаповалов, который и этот проект помогал запускать. — Нужно было просто показать правду. Правда сама по себе воспитывает.

— Правда у каждого своя.

— Ну как? Есть русская правда. Показываешь ее русским людям — вот и воспитание. Ведь Севастополь этнически самый русский город в России! Если посчитать, сколько здесь русских, то Москва отдыхает!

— В Севастополе на каждом углу памятник погибшим, — говорю. — Вы как на кладбище живете.

— Понимаете, люди же ходят и воспитываются на всем этом с детства. Они играют возле памятника. Это потом они понимают, почему он тут стоит, а пока просто играют. Вот как люди христианами становятся? Меня в младенчестве крестили, это не был мой выбор. А надо ли его делать? Родители просто сказали: это твое. И ты это любишь.

— Выходит, у русских близкая к смерти культура.

— Севастополь — это вообще никакая не культура. Это нация. Нормальная русская нация. К которой не примешана никакая политкорректность. Люди тут могут негров назвать неграми.

— А геев геями?

— Даже хуже. И ничего страшного. Мы их не обижаем.

На Графской пристани есть табличка: «В память о соотечественниках, вынужденных покинуть родину в ноябре 1920 года». Рядом хотели повесить табличку на украинском, что здесь когда-то родился флот Украины. Севастопольцы не дали. Они снимали табличку и кидали в море.

Круги на воде

— Пассионарный человек — он как эпицентр, собирает вокруг себя симпатичных ему людей, единомышленников, — рассуждает Игорь. — Как вот бросаешь камень в воду, и кольца идут.

— Кто по этой теории Чалый?

— Эпицентр пассионарного взрыва.

— А вы?

— А мы его кольца.

Мы идем по улице Нахимова.

— Я не рассказывал вам, как он меня, условно говоря, завербовал?

— Нет.

— Я же тогда на фондовом рынке работал, финансами занимался. И когда он предложил мне взяться за социальные проекты, я, естественно, спросил: почему я, ведь нет у меня к этому никаких способностей. И тогда он мне начал объяснять: вот смотри, есть книга «Остров Крым». Помнишь последний эпизод? Руководитель острова с беременной женой уходит через Черное море. И дан приказ в него стрелять, лодку его уничтожить, он уже собрался жену беременную своим телом прикрывать. И все исполнители приказа понимают, что так делать нельзя. Но только один из них решился и доложил: «Цель уничтожена», хотя на самом деле цель не была уничтожена и все это знали вплоть чуть ли не до самого главного. Но сделали вид, будто цель действительно уничтожена. Потому что все они живут двойной жизнью и понимают, что это неправильно. И нужен был только повод, толчок, чтобы поступить по совести, последняя капелька, которая перевешивает и меняет все. Именно так, неправильно, мы тут все эти годы и жили. Но Алексей Михайлович предполагал, что этот момент — последняя капелька — все-таки наступит. И надо просто поддерживать в обществе историческую память, чтобы пуповина не пересохла, которая связывает нас с Москвой. Потому что если она пересохнет, тогда все — мы станем друг другу чужими.

Чалый

Рядом с большим зданием городской администрации маленькое, в четыре комнаты, Агентство стратегического развития Севастополя — без вывески, с камерой у двери. Диванчик в коридоре, кофемашина, кулер, в туалете швабра и аккуратно развешенные тряпочки на пластмассовом ведре. Агентство появилось сразу после присоединения Крыма к России, когда народный мэр Чалый добровольно сложил с себя полномочия и возглавил эту собственную организацию, цель которой — спроектировать и создать Севастополь будущего. В комнате для совещаний все время кто-то разговаривает, все бегают туда-сюда с картами, бизнес-проектами, графиками экономического развития, предложениями инвесторов, фотографиями и рисунками того, что где будет. Каждые несколько минут сюда приходят или звонят по телефону — все хотят встретиться с Чалым, всем объясняют, что вряд ли это возможно.

— Скажите, а замы министров могут попасть на завтрашнее мероприятие Алексея Михайловича? — вежливо спрашивает правительственного вида мужчина у голубоглазого молодого человека, который сидит в самой большой комнате офиса.

— Они есть в списке?

— Нет.

— Тогда не могут.

— Понял. Спасибо.

На столе пачка писем. В них инвестиционные предложения, бизнес-проекты, предложения встретиться и поговорить о будущем России. А еще проект памятника Алексею Чалому в виде колосса над Керченским проливом, просьба организовать встречу с Путиным и приглашение на переговоры с инопланетянами.

Входит Алексей Чалый. Приветливо всем кивает. Ставит в кофемашину большую белую чашку. «Бжжжиужжжж» — грохочет аппарат. Чалый скромно стоит рядом. Забирает чашку и тихонько уходит в свой кабинет через коридор.

— А он здесь? — удивляется все тот же мужчина депутатского вида.

— Сейчас совещание, потом уедет.

— Ну ладно, я завтра зайду.

На столе у Чалого кипы бумаг, компьютерный монитор и ноутбук, фотография красивой белокурой девочки, коробка салфеток и бутылка воды, уже пустая.

— Вами так восхищаются, — говорю я, открывая дверь, хозяину кабинета, — что я даже боюсь к вам заходить.

— Не бойтесь, — отвечает он, приветливо улыбается и становится похож на интеллигентного советского инженера. — Это все преувеличение.

— Вы меняете среду вокруг себя.

— Ну, пытаюсь по мере сил и возможностей.

— Но чтобы менять среду, нужно иметь цель.

Чалый глубоко вздыхает и скрещивает руки на груди.

— Да… Нужно иметь цель.

— Какая она у вас?

— Сейчас есть большое ожидание в обществе, российском, что Севастополь станет как бы анклавом новой жизни с более высоким уровнем организации.

— А мне показалось, в Севастополе общество не новое, а скорее маленький кусочек прошлого. Если пройтись по улицам, ощущение, что попал в фильм о Советском Союзе.

— Не знаю, не знаю.

— У людей очень патриархальные ценности.

— Это что?

— Например, культ семьи.

— Ну, может, это не плохо?

— И все высказываются против геев. В жизни не слышала столько разговоров про геев!

— Ну, это, наверное, вы тему поднимали, а не они? — смеется Чалый.

— Нет.

— Ну что, вы к ним приходите, а они начинают ни с того ни с сего о геях разговаривать? Не провоцируйте людей, и все будет нормально!

— И еще я заметила, что слово «толерантность» здесь считается ругательным.

— Так ведь есть вполне адекватное русское слово. Зачем употреблять «толерантность», когда есть «согласие»? Вы видите различие?

— Может быть, и нет.

— А то, что уважение к своей истории в Севастополе по сравнению с Россией запредельное, — это да, это так. Потому что кровью писано, и слава богу, что сохранилось. И это никак не противоречит перспективам развития. Это не отрицание всего западного. Связывать эти вещи глупо. Креативный класс — он про себя думает, что креативный. А потрясешь его зачастую — за душой-то ничего.

— А что должно быть за душой?

— Дело. У мужчины дело. Успехи какие-то конкретные.

— Какое у вас дело?

— Я вот сделал компанию, которая на равных конкурирует с мамонтами мирового рынка.

— Зачем вы создали учебник истории, фильмы о Севастополе, музей?

— Я с Украиной боролся. Почти двадцать лет.

— Боролись с Украиной?

— Ну, с той Украиной, которую сейчас наконфигурировали.

— Почему вы это делали?

— Да е-о-олки-палки! Почему! Да потому что вам пожить здесь надо было — вы бы сами ответили на эти вопросы. Вы в Москве живете?

— Да.

— А представьте, что Москву возьмут и отдадут, не знаю, Финляндии. Хотя это еще хороший пример. И с завтрашнего дня на радио можно будет говорить только на финском языке. А вашим детям, если они у вас есть или будут, станут в школах рассказывать, какая Россия нехорошая, как она всегда мучила бедную Финляндию, и заставлять сдавать про это экзамены. Как вы к Финляндии будете относиться в этом случае?

— Многие люди легко меняются.

— Ну и флаг им в руки, этим людям.

После каждого резкого высказывания Чалый ласково улыбается.

— Вы родились в Севастополе?

— Я родился в Москве. Первые восемь месяцев прожил в Москве, а с девятого жил в Севастополе, — смеется. — Я родился в семье студентов Московского энергетического института и первые восемь месяцев прожил в лифте.

— Почему в лифте?

— Потому что лифты после войны останавливали, шахты разрезали на комнаты и давали самым передовым студентам. Моя мама была спортсменка, комсомолка, красавица, за «Буревестник» каталась, мастер спорта. Поэтому ей дали эту самую комнату, шесть метров, в лифтовой шахте. Там я и прожил свои первые восемь месяцев, чему есть документальное подтверждение.

— Это была большая привилегия — жить в лифте?

— Ну конечно. Потому что это была отдельная комната. Моя мама закончила вуз, и по распределению они с отцом должны были ехать в Находку. Но поскольку отец тяжело заболел, переехали в Севастополь. Там жил его отец, мой дед, который на тот момент был замкомандующего Черноморским флотом и, соответственно, имел доступ к элитной медицине.

— Что сейчас происходит между Украиной и Россией? Ощущение, что борются два мировосприятия.

— Да.

— Как вы думаете, что это за стороны, которые воюют?

— Вопрос непростой, — Чалый задумывается, делает долгую паузу. — Может, сторон и больше на самом деле. Понятно, что в этих событиях сама Украина играет минимальную роль. Особенно если смотреть на это в контексте двадцати трех лет, в течение которых проводилась систематическая работа по переформатированию ее населения. И надо заметить, очень успешная. Сейчас она как раз подходит к концу, — глубокий вздох. — В итоге мы получим страну с совершенно другим менталитетом. Вырастет поколение, которое будет совсем по-другому относиться и к России, и к самим себе, и к своей истории. Уже переступили через Великую Отечественную войну. Это новая система координат, которую, очень подозреваю, для них создали, но они совершенно искренне в ней будут жить. Создают же государства искусственно? При систематической работе все это возможно. А здесь, в Крыму, с этим новым форматом боролись, причем сами люди. Не Россия. Россия очень вяло себя вела, первые десять лет сама в себе ковырялась.

— Вы говорите, можно отформатировать людей, и они будут думать как нужно и верить в то, во что нужно. Вы в Севастополе этим и занимаетесь?

— Точно так. Именно этим я и занимаюсь. Другой вопрос — форматировать вокруг правды или вокруг лжи.

— Правда — то, что правда для вас?

— Нет. Правда — это все-таки правда историческая, она существует, от нее никуда не денешься. Есть некоторый исторический ряд, в котором все события имеют определенный вес. На них надо пытаться смотреть честно. И этот исторический ряд формирует народ. Это несколько более длинное понятие, чем жизнь одного человека. А то, как ее написали на Украине, — это к правде имеет мало отношения.

— Историю и в России сейчас искажают, героизируют, особенно историю Великой Отечественной. Как будто люди умирали, думая о великом будущем потомков, а не о том, как защитить свою жизнь, своих родных и свой дом.

— А что здесь удивительного? Может, вам пока в силу возраста это трудно понять. Это нормально, у меня тоже произошел возрастной перелом. Откуда вы знаете, о чем они думали? Конечно, были люди, которые просто защищали свою жизнь. Но говорить, что люди не думали о будущем своей страны и своего народа, неправильно. Такие мысли наверняка многих посещали, письма почитайте. Их письма искренние. Родственникам написаны. Что ж вы так категорично?

— В Севастополе я слышала, что беженцы-мужчины из Донбасса не должны тут оставаться, а должны там воевать и умереть.

— Не хочу комментировать, потому что достоверно этого не знаю.

— Это вопрос жестокости, заложенной в культуре Севастополя. Здесь человек считает себя вправе сказать, что другой должен пойти и умереть.

— Ну, за некоторые вещи нормальный человек должен умереть. Такое бывало в истории, и не только в России. Назовите любую страну, какая вам нравится. Скажите, где такая человеколюбивая страна, в которой эти вопросы по-другому решаются?

— Вы считаете, таких нет?

— Ну вы скажите.

— Не буду, как я могу быть уверена…

— Вот видите! В истории любой страны, любого народа бывают ситуации, когда самопожертвование отдельных людей является нормой. Способом выживания. Так было всегда. С каменного века мужчины жертвовали собой, чтобы племя успело уйти от опасности. Шли на мамонта или, там, на тигра, защищая вход в пещеру с женщинами и детьми. У нас даже профессия есть, которая требует самопожертвования. Военный называется. Понимаете? Есть такая профессия — родину защищать, в фильме «Офицеры» сказано. Вы говорите, это негуманно. Ну, может быть, негуманно. А какой другой вариант вы знаете?

— Как вы думаете, почему ваш опыт так всех вдохновляет?

— Опыт?

— Ну да.

— Не знаю. Может, потому, что не вру?

— Никогда-никогда?

— Ну… Стараюсь. У вас абсолютистские какие-то взгляды.

— Простите, я тоже не могу выйти за рамки себя.

— Вы, похоже, втягиваете меня в разговор о базовых человеческих ценностях, чтобы потом вырвать из контекста и написать: «А вот как он сказал!»

— Нет, мне просто интересно, какие они у вас, эти базовые человеческие ценности. Те же, что и у других жителей этого города, или все-таки другие?

— Такие же. В истории Севастополя всегда было много людей, которые жертвовали собой ради общества. И сам город, между прочим, тоже выступил в роли жертвенной пешки во Второй мировой войне. Благодаря тому что тридцать пятая батарея держала сентябрьское наступление, немецкая авиация на месяц опоздала с налетами на Россию, и неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы она успела. Именно из-за того, что здесь люди дрались до последнего, возможно, была спасена вся страна. Хотя это было негуманно. Гуманно было бы поступать как европейцы. Выйти и сдаться.

— И сохранить жизнь своим семьям, женщинам, детям. Спасти от разрушения свой город.

— И потерять страну? Народ? Да?

— Есть и такие, кто тогда впустил немцев, а сейчас полноценное государство. И народ, и свой язык, и все у них нормально.

— Ну, это лишь потому, что мы этим немцам тогда накостыляли.

— Вы теперь сделаете дивный новый Севастополь?

— Ха! Вы еще и провидец! Нет, я скромнее… Я только в своей области неплохо разбираюсь.

— А кто вы?

— Я инженер.

— Вы инженер, который строит среду, город.

— Учитывая, какой у меня был выбор, пока не вижу никого, кто бы лучше справился с этой задачей, — Чалый говорит все тише, будто хочет, чтобы слова не записались на диктофон. — Но это не значит, что я достаточно хорошо с ней справляюсь.

— Если в таком масштабе проектировать, — говорю, — это действительно большая ответственность.

— Точно.

— Ради чего стоит брать на себя такую ответственность?

— Вот скажу — вы же мне не поверите!

— А вы скажите. Вы же видите, я доверчивая.

— Ха-ха! Не вижу. Не буду говорить. Это будет воспринято как лишняя патетика.

— Узнать это — единственное, ради чего имело смысл приходить к вам.

— Если пришлете на согласование интервью, скажу, — Чалый смотрит мне прямо в глаза. И после паузы произносит: — Я защищаю русский народ.

— Защищаете? Зачем?

— У русского народа есть прекрасные ценности, прекрасные идеалы. Не говоря уже о том, что я сам к нему принадлежу. Я не могу допустить, чтобы эти ценности, идеалы пропали.

— Зачем это вам?

— А я верю, что так правильно. Понимаете? Я так решил. На уровне веры. Мне жалко, если всего этого в будущем — раз! — и не станет. А вам не жалко было бы русской культуры? Не будет женщин с такими вот, как у вас, лицами.

— Ну, лицо у меня будет такое же.

— Ну и пожалуйста, идите в Европу! Но я сделаю все, чтобы этого не произошло.

— Вам будет жалко, если я пойду в Европу?

— Да пожалуйста, это выбор каждого! Идите! Идите в Европу! Но вы же там унижаться будете. Унижать себя. Вы же по-другому не умеете. Представитель иностранной компании в России — это ведь сегодня вершина карьеры, которую российская молодежь может себе вообразить. Нет? Много из ваших сверстников построили свое дело и пошли, скажем, в Германию, оттерли там кусок европейского рынка? У вас такие знакомые есть? Которые на рынке Западной Европы успешно работают?

— Нет.

— Нет? А есть у вас знакомые, которые работают в представительствах офисов западных компаний в России? Наверняка есть! Ну так о чем тут говорить? — торжествует Чалый. — Какая же вы Европа! Европа — это партнерство. Вот тогда они начинают вас уважать. Вы сами себе придумали, что вы Европа. Они-то про вас так не думают. Вы их просто плохо знаете. А я их знаю очень хорошо, я с ними много лет работаю. Продукция моих предприятий их тендеры выигрывает, мы побеждаем крупнейших мировых игроков, даже несмотря на их политиков и лоббистов.

— То есть вы стали Европой?

— Да! Я стал Россией, которую Европа вынуждена уважать. По-другому никак, иначе больно! Все же честно. По их правилам. Я ж ни на кого не наезжаю. Это они на меня наезжают с политиками своими, с лоббистами. Это все сказки про честный западный бизнес, особенно если речь идет о странах с европейско-американским происхождением. Там честный бизнес — это для оппонента. «Для них, но не для нас». А то, что они предлагают сейчас, — это не дру-у-ужба! Чтобы стать Европой, надо быть сильным государством! Надо самим создать анклав. Который. Способен. Создавать. Конкурентоспособный продукт. Вот почему я говорю про уровень организации. Потому что сейчас почти все виды деятельности человека неиндивидуальны. Любой продукт, скажем автомобиль, — результат серьезных коллективных усилий. И нам надо научиться создавать конкурентоспособные организации. И тогда с нами будут говорить на равных. Тогда они перестанут нас топтать. И начнут уже заниматься собой, в конце концов. Они ведь настолько увлеклись раздачей шлепков и оплеух, что плохо занимаются собой. Я это по своей отрасли вижу. Немецкие инженеры конца восьмидесятых и нынешние — это разные, скажу я вам, инженеры. Они очень сильно потеряли в уровне образования, подготовки и так далее. Они слишком много занимаются политикой. Но это их проблемы, а у нас свои. Нормально. Организуемся — и будет нам счастье. Будет уважение всеобщее, дружба и отсутствие войн, кстати говоря! Кто ж с такими будет конфликтовать? У таких уже не отобрать будет ни Украину, ни Севастополь, ни Вологодскую область. Не нужна будет людям в Вологодской области Европа. У них там будет собственная Европа. Но для этого мы должны начать работать! Не немцы к нам должны прийти и рассказать, как мы будем жить. У них цель — разделить страны по видам деятельности, а людей по иерархии. Они вам пропоют тысячу и одну сказку про бесконфликтное общество. Про вселенскую массу людей, которые не имеют национальности, — все, что вы мне тут рассказывали. А действовать будут по-другому. И действуют уже. Просто внимательней посмотрите. Поэтому только сами. Собрались, уперлись, подумали и начали развиваться!

Того, что было, не будет

Полный зал народу. Это Алексей Чалый собрал тех, кто каждый по-своему все эти годы помогал ему сохранить Севастополь. Еще пришли госслужащие и СМИ. В первом ряду сидят чиновники, управленцы Севастополя. Они пришли сюда, чтобы Чалый со сцены рассказал им, каким будет их город. Он стоит за кафедрой и комментирует слайды.

Чалый рассказывает, как нужно строить у берега моря — оставляя пешеходную зону, дорогу, лесополосу и пляж. В зале учителя, музейные работники, бизнесмены, клерки. Лица возбужденные, кивают, соглашаются. Он показывает, как по старым проектам должны были застроить береговую линию Севастополя, поставив огромные бетоностекляшки у самого моря. Зал крутит головами, выкрикивая: «Нет! Нет!»

— Вы, пожалуйста, не смотрите на меня… как на святое писание, — говорит Чалый. И зал восхищенно смотрит на него, как на святое писание.

— К сожалению, — продолжает он, — сложные задачи, которые тут прописаны, своими силами… интеллектуальными город Севастополь не решит. С другой стороны, сегодня из-за особых условий, которые сложились, сюда хотят приехать многие люди, за которыми действительно стоят дела, знания, умения.

Чалый смотрит со сцены в зал. Севастопольцы, чьих интеллектуальных сил недостаточно для решения новых задач, по-прежнему согласно кивают.

Вопрос из зала:

— У нас пропали заводы, — говорит бойкий пожилой мужчина, кажется, тоже инженер. — «Муссон», «Парус», многие другие… Вот я вижу на вашем плане наукоград. Там, как я понимаю, будет все приборостроение?

— Еще есть технопарки, — отвечает Чалый. — И территорию «Паруса» мы включили: она вполне пригодна для размещения производств.

— Да? — голос мужчины подрагивает, кажется, он как-то связан со старым «Парусом», со старым приборостроением и сам его часть. — А там разве сейчас ничего нет?

— Старых! — голос Чалого впервые становится громким. — Производств! Не будет! Вы поймите. Дважды. В одну реку. Нельзя. Войти. Не будет ни «Муссона», ни «Маяка», ни «Паруса»…Сейчас уже другой мир. Новые технологии приходят. Поэтому того, что было, не будет!

Мужчина с микрофоном стоит как пришибленный, будто что-то решая, потом упавшим голосом говорит:

— Ну, это правильно…

И еще что-то, но уже никто не слышит.

P. S.

— Можно вас на минутку? — раздается тихий голос в офисе Агентства стратегического развития Севастополя. Это Алексей Чалый вышел из своего кабинета и, к изумлению сотрудников, зовет меня. Большой экран на его столе развернут лицом к посетителям. Сам он что-то ищет в своем ноутбуке.

— Садитесь, смотрите.

Он включает видео. На экране появляется старый, весь в морщинах, человек. Он читает с листа стихотворение:

Вспомним блокадные скорбные были, Небо в разрывах, рябое, Чехов, что Прагу свою сохранили, Сдав ее немцам без боя. Голос сирены, поющей тревожно, Камни, седые от пыли.

Так бы и мы поступили, возможно,
Если бы чехами были.
Горькой истории грустные вехи,
Шум пискаревской дубравы.
Правы, возможно, разумные чехи —
Мы, вероятно, не правы.
Правы бельгийцы, мне искренне жаль их, —
Брюгге без выстрела брошен.
Правы влюбленные в жизнь парижане,
Дом свой отдавшие бошам.
Мы лишь одни, простофили и дуры,
Питер не выдали немцам.
Не отдавали мы архитектуры
На произвол чужеземцам.
Не оставляли позора в наследство
Детям и внукам любимым,
Твердо усвоив со школьного детства:
Мертвые сраму не имут.
И осознать, вероятно, несложно
Лет через сто или двести:
Все воссоздать из развалин возможно.
Кроме утраченной чести.

— Теперь понимаете? — Чалый смотрит на мою реакцию.

Я под впечатлением, хорошие стихи.

— Ну, это, собственно, все.

Он встает, открывает дверь и выпроваживает меня из кабинета.

№27 (355)

Журнал «Русский репортер»

Уникальный проект, объединяющий высококачественную журналистику, лучшие фотографии, захватывающие репортажи о жизни современного общества



Реклама

AdRiver

26 октября 2016 года. Форум «Эксперт-400»

«Драйверы экономического роста России в настоящее время»



Реклама



Эксперт Онлайн, последние новости и аналитика

ИТАР-ТАСС/Дмитрий Рогулин

Ближний Восток

Иран защитит свои ядерные объекты российскими ракетами С-300

Стражи иранской революции развернули на заводе по обогащению урана «Фордо», расположенном в 150 км к югу от Тегерана, российские зенитно-ракетные комплексы С-300. Такую же защиту получат скоро и остальные ядерные объекты ИРИ

DPA/TASS

Тучные годы немецкой провинции закончились

Проблемы автоконцерна Volkswagen резко обозначили зависимость некоторых немецких регионов от состояния автомобильной отрасли Германии. Наибольший урон несут те регионы, где расположены крупные производства Volkswagen, так как налоговые отчисления автоконцерна являлись одной из основных статей их дохода

ТАСС

Национальная безопасность

Банки проверят на боевую готовность

Военные выясняют готовность федеральных органов исполнительной власти, в том числе Центробанка, и предприятий ОПК к работе в условиях военного времени. Аналитики отмечают новизну для нашего времени этого способа проверять готовность страны к войне, а также сложность и необычность для современной России задачи перевода экономики - рыночной - на военные рельсы

РИА НОВОСТИ

Урожай зерновых: цена рекордов

Сегодня со всех сторон раздаются оптимистические заявления и о дальнейшем росте экспорта зерна, который перекроет рекорд этого года — 34,5 млн тонн. Однако обеспечат ли новые рекорды нормальную экономику для наших производственных предприятий, вопрос пока открытый.