Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Нужен позитив

2015
Елена Короленко/Фотобанк Лори

Как живут и о чем сплетничают в почти мирном Донецке

Не свои

Don Coffee – кофейня рядом с площадью Ленина в Донецке. Здесь всего три столика. Один в углу, а три – напротив стойки, за которой постоянно стоит владелица заведения Аня. Пью здесь кофе каждое утро. Он вкусный, и цена на него пока не меняется. Еще полтора месяца назад на доске напротив разных видов кофе цены писались в гривнах и в рублях. Одна гривна равнялась двум рублям. Сейчас цены только в рублях: тридцать за большую чашку капучино. Эспрессо и американо – еще дешевле. А в продуктовых магазинах цены, кажется, растут с каждым днем. Местные шутят, что заходят в магазины, как в музеи – просто посмотреть. Цены достигли отметки московских. Средняя пенсия при этом – одна тысяча шестьдесят гривен. Умноженная на два, она выплачивается в рублевом эквиваленте.

Напротив, через дорогу – бывшее Министерство Угля. У железных ворот дежурят мужчины в форме, периодически пропускают и выпускают важных персон республики. Кофейня бурлит посетителями. Только что забежал мужчина в военном, почесал висок на пороге и с криком – «Блин, а пистолет-то я забыл!» — убежал. Люди берут кофе с собой и уходят. Некоторые остаются за столиками – на правах постоянных посетителей. Когда все уходят, мы с Аней болтаем. Но чаще я слушаю (или подслушиваю), о чем посетители говорят между собой.

За соседним столиком сидят молодые люди. Двое парней и девушка. Судя по одежде, дончанка. За время войны в Донецк съехалось много беженцев, в том числе из деревень. Женщины принесли с собой и свою моду. Когда бомбили и люди сидели по домам, провинциальная мода не очень бросалась в глаза. Вернее, нельзя было критически оценивать даже в мыслях детали одежды человека, который в любой момент мог разлететься на фрагменты. Сейчас, когда перемирие затянулось и, кажется, имеет все шансы дотянуть до мира, можно разрешить себе разглядывать людей и думать критически. Заметно, что дончанки стилем одежды демонстрируют (сознательно или подсознательно) свое отличие от понаехавших, а те – стараются изо всех сил переплюнуть дончанок. Окажись они в Москве, где стараются подчеркнуть неподчеркнутость, обе категории были бы безошибочно идентифицированы как нездешние.

— Алексей был, — произносит девушка. – Говорит, уезжать надо. Тут все будет плохо. Тут такая ситуация лет на семь.

— А куда ехать, он не сказал? – спрашивает парень.

— Это он себе побольше места освобождает, — смеется другой.

— Ага, я тоже подумала: Алексея не надо слушать вообще. Он всегда был паникером.

Когда они уходят, кофейня пустеет. В ней остается только мужчина, тихо сидящий в углу со своей чашечкой двойного эспрессо.

— Ты думаешь, все будет так, как они говорят? – спрашивает меня Аня. – Это у нас – лет на семь?

Аня думает, что я все знаю потому, что я – московский журналист. Но я не знаю ничего. Частыми наездами я нахожусь здесь с позапрошлого мая. За это время я повидала в Донецке немало журналистов и разного рода деятелей из Москвы. Они говорили местным, что все будет хорошо. Что Новороссия – это не придаток к огромной России, а эпицентр исторических изменений, которые в скором времени перекинутся на всю Россию. На весь мир. Но, произнеся свои речи, они уезжали в спокойную Москву. А местные оставались. Раньше под обстрелами. Сейчас с вопросом, на который никто не спешит дать ответа – «Что будет?».

— Все мажоры в прошлом году свалили, — это говорит мужчина за столиком. – А теперь думают, они могут так легко вернуться? Особенно Ринат все хитро сделал – зимой подкармливал тут всех. И теперь думает, что ему простят предательское бегство!

Он встает и рассчитывается с Аней за кофе. Конечно, он имел в виду переехавшего в Киев олигарха Рината Ахметова.

С другой стороны Минугля, там, где лестница и белые колонны, большой билборд. На нем изображен глава республики Александр Захарченко. С благообразным выражением лица он ставит свечку в церкви.

Заметно: люди возвращаются. Никогда за последние полтора года Донецк не был таким оживленным. Хорошо помню, как ходила по этой дороге зиму и весну – от Минугля к улице Артема и лишь изредка встречала прохожих. Небо грохотало. Я в одиночестве переходила большую площадь Ленина, и временами казалась себе хозяйкой этого города – раз в нем все равно не было никого, кроме меня. Иногда это ощущение бодрило. Тогда все, кто оставался в городе, были одной большой семьей. Сейчас нет больше этого чувства. В общественном транспорте постоянно происходят стычки – между теми, кто оставался на войне, и теми, кто вернулся из Киева или других городов Украины. Последние не могут понять и принять того, что остававшиеся тут пережили. Да. Это можно только испытать самому, по-другому опыт жизни в военном городе не передается. Поэтому дончане говорят, что в город вернулись – другие. Не чужие, но и уже не свои.

В Донецке недавно появились бигборды с портретами павших бойцов ополчения — «Бессмертный полк» этой войны 22.jpg Марина Ахмедова
В Донецке недавно появились бигборды с портретами павших бойцов ополчения — «Бессмертный полк» этой войны
Марина Ахмедова

Маникюр о главном

Маникюр с покрытием шеллаком в донецких салонах, по-прежнему, в два раза дешевле, чем в Москве. Раньше было в три. Шеллак красного цвета на моих ногтях, нанесенный в местном салоне три недели назад перед отъездом в Москву, так ободрался, что на него начинают коситься местные девушки, искусственные ногти которых несут на себе все богатство Третьяковской Галереи.

Исследованием донецких салонов я занимаюсь уже год. Зимой нашла один с гидромассажем. В тот день снаряд разнес очередь, стоявшую за гуманитаркой. Было пасмурно, небо нависало низко, но еще ниже по нему мотались снаряды. Погибло двенадцать человек. В морге санитар толкал меня под локоть и требовал посмотреть на жертву артобстрела – молодую женщину, у которой остался маленький ребенок. Я видела много других тел, но на нее посмотреть так и не захотела. И вот, когда я загружалась в ванну, думая, что хуже уже не будет, слова сотрудницы салона целиком и полностью совпадали с моими мыслями и моим состоянием.

— Я в шоке, — говорила она. – Я в шоке.

— Я тоже, — поддакивала я. – И я тоже.

— Джигурда с Анисиной разводятся! — воскликнула она. – Она уехала от него во Францию, а он же ж бедный бегает по всему Парижу, ищет ее, рвет и мечет!

Тогда я пришла к двум выводам. Первый: гидромассаж хорошо расслабляет плечи, в которые ты постоянно и непроизвольно вжимаешь голову, боясь, что вот сейчас в тебя прилетит. Второй: донецкого человека голыми руками не возьмешь. Впрочем, был еще и третий вывод, к которому мы со SPA-специалистом пришли к концу процедуры совместно: Джигурду и Анисину надо отправить на пару дней в Донецк, чтобы тут острота жизни заставила их позабыть все свои незначительные перед лицом смерти проблемы.

Следующим утром после очередного гидромассажа я вернулась в морг и сказала санитару, что надо найти приемную семью для ребенка той женщины. Она еще лежала там в углу. Он затянулся только что начатой сигаретой, поднес ее к пепельнице, чтобы стряхнуть пепел, вдруг задавил сигарету и, подняв на меня ставшие другими глаза, сказал – «Если найдутся для него родители, я, может… я тогда курить брошу».

К сожалению, мастер по ногтям была занята. Так всегда бывает, когда приходишь без звонка.

— Маришка, с приездом! – она не подняла даже головы от чужих ногтей. – А я сегодня весь день занята. Вот никак тебя не приму! Никак!

Молча я сунула ей под нос свои ногти.

— Ах-х, — выдохнула она. Вдвоем с клиенткой они с ужасом уставились на них, как будто те были расписаны страшными картинами, иллюстрирующими Судный День. – Знаешь что… — серьезным тоном продолжила она, — приходи-ка через полтора часа.

Возвращаясь к Ане, я прохожу мимо еще одного Захарченко – на билборде он дарит цветы ветерану. Проезжая по городу и видя мелькающее то тут, то там лицо главы республики, я думаю, что те, кто развешивает по городу эти билборды, не очень высокого мнения об умственных способностях его жителей. Вот вам табличка, на которой Захарченко – воцерковленный православный (ставит свечку в церкви). Вот вам табличка, на которой Захарченко помнит подвиг дедов (дарит ветерану цветы). Вот вам табличка, на которой Захарченко – вождь народа, знающий дорогу к светлому будущему (глава в кителе и фуражке смотрит вдаль). А если дончане не увидят этих табличек, до них эти посылы в силу скудности ума не дойдут. И неважно, что продукты в магазинах непосильно дороги,  пенсии – мизерны, общее настроение – подавленность перед неизвестным. Главное – вовремя приделать к главе табличку. И не то, чтобы я к нему относилась с антипатией. Но засилье его физиономии в городе считаю надругательством над своим интеллектом.

Зайдя в кофейню, застаю там местного писателя. Он стоит у стойки и пытается занять Аню разговором. Она слушает его с вежливо-скучающим лицом. На полочке над столами стоит его книга. Он гордо демонстрирует ее почти каждому постоянному посетителю и просит первым делом открыть на тридцать-какой-то странице. Там описан секс, во время которого героиня прибегает к замысловатой (по мнению писателя) уловке. Пока доверчивый посетитель читает эту страницу, писатель алчно наблюдает за его реакцией. Слава Богу, мне он пока не предлагал ее почитать.

Автор материала Марина Ахмедова в меленькой кофейне в центре города, недалеко от площади Ленина 23.jpg из личного архива Марины Ахмедовой
Автор материала Марина Ахмедова в меленькой кофейне в центре города, недалеко от площади Ленина
из личного архива Марины Ахмедовой

Осколочные

Наконец, Элина заворачивает мои пальцы в фольгу. Она постоянно оглядывается на зеркало. Ей только что вкололи в лоб ботокс, и ее брови поползли вверх. В соседнем зале работает феном над клиенткой Настюха (так ее называет Элина). Временами они перекрикиваются друг с другом.

— Вот приехали убежавшие, — говорит Элина, надевая на мой мизинец последний кусочек фольги, — и слушают, что мы им рассказываем о том, как жили тут, и не верят.

— А нам уже самим не верится! – выкрикивает Настюха.

Она жила в Октябрьском. Ее дом уничтожил снаряд. По секрету, Элина рассказала, что Настюха строила этот дом десять лет. Дом восстановлению не подлежит – от него ничего не осталось. Летом Настя, накручивая мне на макушке хвост, показывала в телефоне фотографии клубники с их грядки в Октябрьском. Рассказывала, как прыгала с черешневого дерева вниз, в грядку, когда возобновлялся обстрел. «Ну как можно туда не ездить? – спрашивала тогда она. – Как можно такую ягоду не собрать?».

— У кого никто не погиб, у кого все целое, тому не верится, — тише говорит Элина. – А если как у Настюхи…

— Я ездила в Октябрьский в выходные, — перекрикивает фен та. – Поселок жужжит, стучит. Болгарки работают, люди что-то строят, заколачивают. Газ и вода уже есть!

— Рассказывали про одну. Она уехала, усадьбу огромную оставила. Приехала сейчас, ходит там, бродит. А усадьба вся сгорела. Ну, ни кусочка, ничего не осталось. И она говорит – как будто и не было ничего, как будто та усадьба приснилась ей… А слышала, что Дашка рассказывала?! – Элина повышает голос, чтобы ее услышала Настюха. – Ее так называемый отец ребенка как ранение получил, начал снова ей названивать. Он ее бросил, когда она беременной была, — понижает она голос для меня. – Он сейчас на территории Украины. В АТО ранение получил. Звонит и рассказывает – «Дашуль, представляешь, тут товарищ со мной рядом в госпитале лежит. Три осколочных в шею». Она спрашивает – «А где это он был?». «А в АТО съездил». «И долго он там был?». «Да нет, всего четыре часа». «А что это за служба такая – на четыре часа?». «Так забрали его. Он не хотел. Три часа куда-то везли. А когда выгружались из машины, он и получил три осколочных». «Да я же помню его! – говорит Дашка. – Он же худой! Как в него три осколка влетело?!». Отвечает – «Плотность огня…». Ах-ха-ха-ха-ха! – закатывается Элина.

Из другого зала с феном в одной руке и другой рукой держась за живот, приходит Настюха. Из соседнего кабинета выплывает массажистка в белом халате. «Плотность огня… Ах-ха-ха-ха…» — всхлипывают они.

— Девочки, — в маникюрной появляется клиентка с наполовину уложенной головой. – А у нас в Калининской врач из Киева вернулся. Так он сразу сказал – «Я ополченцев лечить не буду. Только мирных жителей».

— Пусть валит тогда назад, — отзывается Настюха.

— А ополченцы, что – не люди? – спрашивает Элина.

— А другой врач вернулся, — продолжает клиентка. – Честное слово, я его не поняла, — как почти все дончанки она в слове «поняла» делает ударение на второй слог. – Нормальным вроде человеком был. Я сама с ним десять лет отработала. А тут идет по коридору, а навстречу ему ополченец – мужчина в возрасте, с медалями. Он разворачивается и плюет ему под ноги. Сама видела! Ополченец к нему подходит, спрашивает – «За что?». А он ничего не объяснил, развернулся и ушел. Потом в туалете у нас на стенах стали появляться надписи фломастером – «ДНР – козлы!». Санитарки вытирают, снова появляются. Решили подкараулить. И что вы думаете?! Это – тот доктор пишет.

— Ты посмотри, гад какой! – вспыхивает Элина.

— А что этот… отец ребенка собирается к Дашке вернуться? – спрашивает Настюха.

— Да куда там! Придурок же. Мозгов-то у человека нету! Бабник! А про Гиви слышали? Как он девушку с работы вытурил? Она ему отказала.

— Правильно сделала!

— А я, вообще-то, к вам зашла что-то прочесть, — привлекает к себе внимание массажист. – Стихотворение!

— Это ты его написала? – спрашивает Элина.

— Ну, почти… «Казалось, выбрались из жопы, — начинает массажист интеллигентно и с выражением. – Казалось, это – просто сон. Но оказалось, что у жоры – другой сезон!». Аха-ха-ха-ха.

— Ах-ха-х… Олька, если тебе делать нечего, на тебе двести рублей, пойди купи мне чего-нибудь пожрать, — просит Элина.

Ольга уходит. Настюха снова заводит фен, вернувшись на место.

— А про Моторолу слыхала? – теперь Элина обращается ко мне. – Ты посмотри, а они все лезут и лезут, — она снова смотрит в зеркало на свой лоб с ботоксом. — Брови пошли в отрыв… скоро в волосы залезут… Говорят, он купил жене дорогу машину. Это возмутило жен погибших ополченцев. Говорят, они его били прямо на площади. Он потом куда-то убежал. А жену его видела? Ну, деревня! Правильно говорят: девушку можно вывезти из деревни, но деревню из девушки никогда. А сколько понаехало сюда деревенских. Тут-то люди до войны одевались совершенно по-другому. А тут понаехали – с наращенными ногтями.

— Чем проще женщина, тем сложней дизайн ее ногтей! – кричит Настюха.

— Аха-ха-ха-ха! Короче, деревенские дорвались. Стали сюда приходить, требовать ногти нарастить, рисуночек сделать. А мы от этого еще в две тысячи пятом избавились.

— Это экономическая катастрофа! – влетает Ольга, потрясая пакетиком с двумя сардельками и одной булочкой. – Сто девяносто рублей! А вы соотнесите это с пенсией и заработной платой!

Элина некоторое время невесело смотрят на пакетик, видимо, пытаясь в уме соотнести цену его содержимого со своей зарплатой.

— Так, Маринка, — строго обращается она ко мне, — давай-ка покроем тебе ногти на ногах красным шеллаком для привлечения сексуальной энергии.

Момент крещения двухмесячной сироты Ники 24.jpg Марина Ахмедова
Момент крещения двухмесячной сироты Ники
Марина Ахмедова

Павшие

Сегодня Аню в кофейне заменяет ее сестра Марина. Наспех глотая капучино, делаю запись в Фейсбуке: Гиви – бабник, Моторолу побили жены ополченцев, какой-то врач пишет на стенах Калининской больницы – «ДНР – козлы». В качестве иллюстрации цепляю к посту фото своего зеленого маникюра. Обозначаю место действия – салон красоты. Делаю приписку: все это – слухи и сплетни.

В кофейне показывается сильно пожилая женщина с потертой авоськой. Ищет глазами Аню.

— Газету возьмете? – робко спрашивает она.

— Возьмем-возьмем! – быстро отзывается Марина.

— Тогда три гривны или шесть рублей.

Купленную газету Марина кладет на стопку таких же, которая высится на столике в углу. Она называется «Алексеевский Посредник». Там на первой же странице – афиша театральных показов, поиск рабочих для восстановления домов и предложения познакомиться. «Холостой мужчина бывший офицер ищет…», «Порядочный и заботливый мужчина ищет…», «Симпатичная дончанка ищет…». Марина говорит, что газету никто не читает, но бабушка не попрошайничает, а старается честно заработать на хлеб. Цена одной буханки хлеба в магазине – двенадцать рублей. Если она продаст две газеты, то сможет его купить. Оставляю Марине деньги, она обещает передать их пожилой женщине, когда та зайдет снова.

У выхода из кафе стоит высокая машина, перед которой украшен маскировочными защитного цвета ленточками. Ее тупая потертая боевыми ветрами морда как будто говорит: машина видела виды. Оборачиваюсь. За столиком аккуратно цедит маленькими глотками эспрессо ее владелец в военном. Он демонстративно не смотрит в сторону своей машины. Но, кажется, наслаждается не только кофе, но и произведенным ею эффектом.  

Уезжаю под Шахтерск. Там сегодня поминки. В конце сентября на полигоне «Торез», где проходили соревнования по танковому биатлону сгорела девочка девяти лет Ксения Ивахно. Она вместе с двоюродным братом залезла внутрь боевой машины. Там начался пожар. Местная пресса написала, что это теракт.

Длинные столы в большой комнате скромного дома накрыты для поминок. К еде пока никто не прикасался. Рядом с отцом погибшей девочки – командир батальона «Восток», в котором тот служит, Александр Ходаковский.

— Во дворе она была такая заводила, — говорит отец. – А в этом году я привез им пять тонн песка, выгрузил. Она оббежала всех друзей, играть позвала, она радая-радая была – «Восток» песок привез! И полный двор детворы. Ты не знаешь, Андрей, куда мама убрала ее последнюю записку? – обращается к старшему сыну. – Я вышел в коридоре покурить, и что-то меня дернуло в кармашек детской коляски залезть. Думал, может, Ксюшину игрушку найду. А там записка… А еще у нас с ней такая история была. Мама по субботам работала, и я тоже работал в милиции у себя. Мне надо было поехать туда, а она говорит – «Я с тобой». Я говорю – «Ну поехали». Взял альбом, фломастеры. Она говорит – «Я вперед сяду». Я говорю – «Нет, доця, давай назад». Восемь утра. Едем по Моспино. А там такой переезд есть у нас. Со знаком стоп. Я на «Стоп» остановился, и еду дальше. А там угол такой и заросло все кустами. И мы только на пути заезжаем передними колесами, тень какая-то с правой стороны. И как бахнет. Влетают в салон две шпалы, и нас начинает тащить. Ксении было лет пять. Останавливаюсь, смотрю на нее – она сзади сидит, глазища вот такие. Но целенькая родненькая, вообще нигде ничего. Я ее схватил, она молчала. А это рабочие меняли шпалы и под дрезину не подставили каблук. Она как шуганула под уклон и перла километра полтора, набирая скорость. И в нас. У машины – бочины нет, счесана. Ксюша как машину увидела, заплакала – «Кто это нам машину такую некрасивую сделал?». Я говорю – «Доця, ничего…». Или еще, — продолжает он, почти не замечая прибывающих в комнату все новых людей, — она в первый класс шла, я директора попросил – «Можно она первый звонок даст?». Она так гордилась, а мы были какие счастливые – купили банты красивые. И она – такая раденькая-раденькая. В детсаду она сильно просила купить ей чемоданчик косметики. Мы на новый год ей подарили. Говорим – «Ты экономь». Она же, конечно, не выдержала. Побежала с подружкой в туалет, и там они «квасились, квасились»… «А почему Алену с собой не взяли?». «А у нее лицо большое!». Квасились, квасились…

— Сынок, — окликает его мать с черной повязкой на голове. Показывает глазами на столы и на собравшихся.

— Да… — встает он, держа в руке рюмку водки. – Давайте помянем, пожалуйста, Ксюшеньку нашу… Она еще на фигурное катание очень хотела пойти, — он садится. – Не было возможности у нас. Мы не могли себе позволить оплачивать. Так и не пошла… Она ветврачом хотела быть. А у нас нету куда поступать. В Ростовской области есть. У нее шиншиллы были. Забрала она одну шиншиллку с собой. Приехали после похорон, а беленькая шиншиллка ее любимая как-то нахохлилась, пару дней посидела так и умерла. А с джунгариками у нас случай был. Пошли они с мамой в зоомагазин за кормом для рыбок. А там клетки стоят с попугаями, морскими свинками. Ей джунгарики понравились. «Мама купи!». «Нет, папа не разрешит». «Мама купи». «Я поговорю с папой, он сам тебе купит». Купили корм, охранника прошли, идут по улице к маршрутке, а она спрашивает – «Мам, а они меня не укусят?». «Кто?». Она так клетку раз – джунгарики. Жена обалдела, сейчас охранник прибежит, милиция. Назад идти – стыдно. Так и уехали они с этими джунгариками.

— А если что, кум бы отмазал, — говорит женщина из гостей. – Он в милиции работает.

Кум кивает над тарелкой круглой головой.

— Потом их развелось – джунгариков этих… — продолжает отец. — Еще бульдожка у нас был. Фиделем назвали. Война началась, он взял и умер.

— Сынок, — снова зовет мать.

— Да, — встает он. – Давайте помянем Ксюшеньку, пусть ее душа упокоится в Царстве Небесном. Пусть Господь позаботится о ней.

Звон рюмок. Тарелок.

— А она не могла обижаться, — продолжает отец. Говорит он о дочери уже минут сорок. – Поругаешь ее, она пойдет в комнату, поплачет, а я зайду – «Ксюша…». Она на шею мне как прыгнет! Из дежурки из окна, бывало, посмотрю – малая бегит-бегит, термозок мне несет. «А уроки?». «Вечером сделаю!». Бывало такое – она уроки делает, я лягу, телевизор включу, она прибегает, под бок ложится. Так «Левиафана» мы с ней смотрели. Она в конце говорит – «Папа, а почему они вместе торгового центра храм построили?». «А потому, что нету, доця, на этом свете справедливости»… Давайте помянем Ксюшеньку нашу.

Участвуя в поминальной традиции, вернее, являясь ее молчаливым слушателем, впервые понимаю суть ее и предназначение. Кажется, отец вместе со словами льющимися из него вот уже час, выпускает из себя энергию, образованную болью и ощущением непоправимости. Слова эти лепят умершую, и она невидимая словно встает рядом с ним. Принося, конечно, временное облегчение.

Накануне войны на Украине я писала репортаж из Волгограда, где только что произошла серия терактов. Боялась подходить к родственникам погибших. Но они сами искали меня, чтобы поговорить. Им казалось, что пока они говорят, погибший с ними. Самое страшное начинало твориться с людьми, когда не оставалось больше никого, с кем они могли бы поговорить об умершем. Тогда его отсутствие ощущалось резче.

По дороге назад в Донецк проезжаем под билбордами, размещенными над трассой и над газонами. Смеющиеся лица бойцов батальона «Восток». Прижизненные фото погибших. Один в вязанной шапке играет на гитаре. Другой – заложив руки в карманы, смотрит вдаль. «Наши павшие – как часовые… Бессмертный Полк» — такие слова написаны под каждым фото.

День. Город бурлит. Где-то солнце ласково выбивает искру из золотого купола церкви. Где-то, несмотря на первые холода, еще пьют на верандах кофе. Магазин для детей впускает и выпускает покупателей. Под павшими проезжают машины. Проходят пешеходы. Говорят, им – этим билбордам – дончане начинают отдавать честь. Так же многие горожане поступают, когда мимо проезжают машины с ополченцами – живыми.

Слухи новости

Возвращаясь в Донецк, захожу в Фейсбук. Ого! Мой пост про посещение салона красоты перепечатал с десяток украинских СМИ. Они пишут о том, что Гиви оказался бабником, что жители Донецка считают ДНР козлами, а Моторолу избили. Эта информация подается ими, как неоспоримый факт. Журналисты пишут об этом так, словно они сами присутствовали при описываемых событиях. В качестве доказательства приводится скриншот моего поста и фотография… моих зеленых ногтей, которую я выкладывала в Фейсбуке. Ну и ну. Надо было красить в красный!

Накинув на плечи плед, я сижу на террасе небольшого ресторана в центре города. Тут курят кальяны. В донецких кофейнях и ресторанах вообще можно курить. Я подзываю официанта и требую сажать курящих на другую половину. Но, кажется, сюда приходят именно за тем, чтобы поглотать из трубок дым. Когда дымящееся приспособление появляется практически на каждом столе, я, понимая, что бороться с дымом бесполезно, требую книгу Жалоб и Предложений. Оставляю там длинную запись. Включая замечание о том, что когда из меню удалили цены в гривнах, то изменили и цены в рублях, помножив их не на два, а на три. Почему же пенсии и зарплаты множатся на два, а ваши цены – на три? «Возмутительно! Хамство!» — приписываю в конце.

— Вы, наверное, из Москвы? – спрашивает администратор меня.

— Да, я из Москвы. И больше в ваш ресторан не приду!

Да-да, дорогие дончане. Вам еще только предстоит познакомиться поближе с характером москвича. Мы склочные и сутяжные, когда дело касается ущемления наших прав и интересов. Но разве вы не сами нас звали?

За соседним столиком быстро накуриваются и напиваются два парня и две девушки.

— Если я буду пьяной, я буду плакать! – капризно кричит одна.

— Она курила и плакала, — томно поддерживает подругу другая.

Мужчины делают затяжки из трубок, запрокинув к матерчатому потолку шатра острые кадыки. А за шатром, в котором мы сидим, уже стемнело, близится комендантский час. Улицы пусты. Наверное, из-за привычки появившейся во время войны – прятаться по домам до темноты.

— Накурилась, Арин?! Накурилась?! – кричит один из парней, отнимая у топающей под столом шпильками девушки трубку кальяна.

— Отдай! Отдай! – сопротивляется та.

По шатру вдруг разливаются звуки живой песни. Поет мужчина:

— Он не знает умных слов — он считает вас за козлов, даже в морге он будет играть – на восторги ему плевать. Но зато мой друг лучше всех играет блюз. Круче всех вокруг он один играет блюз. Ночь – на выдох, день – на вдох. Кто не выжил, тот и сдох.

Голоса говорящих становятся громче, чтобы перекричать поющего. В электрическом свете его плотная фигура теряет черты. Поет он, отвернувшись к городу. Очень разному городу.

Громыхая и сотрясая улицу, проходят трамваи. Кто-то обронил большое красное яблоко. Оно лежит у входа в переход. Холодный Ленин смотрит в сторону Минугля. В переходах пусто. Но еще нет десяти. «Нужен позитив» — думаю я, по дороге домой.

«Нужен позитив» — отправляю сообщение главному редактору «РР». «Это могло бы стать тезисом» — отвечает он. А через некоторое время добавляет – «Я серьезно».

Моторола

Утро. Уже несколько десятков украинских средств массовой информации перепечатали мой статус про Моторолу. С каждым часом он, свободно интерпретируясь правдивыми, а главное независимыми журналистами, изменяется все больше. Например, к утру новость, почерпнутая из салона красоты звучит так – «Жены погибших террористов избили Моторолу». К обеду «избитый Моторола» превратится в «жену Моторолы». То есть «жены погибших террористов» били жену Моторолы. Заголовки подаются курсивом. Похоже, эти журналисты считают своих читателей клинически неразвитыми. Откуда столько наглости воображать, будто читатель поверит в эту информацию, когда в качестве доказательства приводится только скин-шот моего поста, который свидетельствует черны по белому – то слухи и сплетни?!

Захожу в кофейню к Ане. Она хохочет над телефоном. На экране – сетевой блогер Шарий рассказывает… про мой поход в салон красоты и избитого Моторолу. Заглядываю на всякий случай в салон. Сотрудницы тоже послушали Шария и теперь смотрят на меня с ужасом и молчат как рыбы об лед. Все, этот салон – больше не источник получения информации для меня.

К вечеру меня постигает простая мысль: Читатели читают только заголовки. И эти заголовки впечатываются в мозг намертво, а информация по открытой ссылке уже этого впечатления от заголовка, поданного курсивом, не перешибает.

Делюсь этим наблюдением с подписчиками в Фейсбуке, в качестве иронического заключения приписав – «Пойду что ли, почитаю Геббельса». «Марина, — тут же предупреждают бдительные читатели, — будьте осторожны! Завтра украинские газеты могут выйти с заголовками – «Журналист РР – почитательница Геббельса!».

— Но ты понимаешь, что главное во всем этом? – пишет мне друг. – Они весь год читали твои записи. О том, как сын стирал с забора кровь убитого снарядом отца. О том, как людям отрывало ноги. О том, как город бомбился. Они читали тебя весь год, и перепечатали только это.

А вот и Моторола. Живый и невредимый. Идет в сопровождении жены, коляски и нескольких бойцов с автоматами, которые занимают диспозиции по бокам, сзади и спереди. Под мышкой его жены красуется маленький пистолет. Я вспоминаю слова Элины, которая, демонстрируя только что купленную лакированную сумку, говорила: сумочка у женщины должна быть сексуальной.

Процессия уходит вглубь площади. Прохожие провожают их взглядами. Временным героям можно позволить маленькие причуды. Когда все изменится, им будет о чем вспомнить. Или будет что вспомнить о них.

Нужен позитив.

Сирота Ника

В церкви крестят двухмесячную сироту Нику. Во двор на старом велосипеде заруливает дед.

— Зачем он приехал? – спрашивает вслух попадья. – Я же сказала ему – «Через час!». Я же вам сказала! – теперь она обращается к нему, а он уже неуверенно слезает с велосипеда. – Через час!

— Можно я тут на скамейке подожду? – скромно спрашивает дед.

— Ну ждите! – отвечает та, но заметив мой взгляд, смягчается. – А чего вы хотели?

— Внук на мне, — отвечает дед. – Два месяца ему. Манки хотел попросить.

Дед ведет себя агрессивно, когда я протягиваю несколько тысячных бумажек. Он вскакивает на велосипед и выкрикивая – «У! Уберите! Не возьму! Никогда не возьму!» — уезжает. Скоро возвращается. Кланяется. Берет деньги. Берет манку. Плачет.

Очень нужен позитив.

Из церкви выносят только что окрещенную сироту Нику в веселом чепчике.

Вечером я встречаю в баре писателя Сергея Шаргунова. Он поет в караоке старые песни о главном и настроен более чем позитивно. 

№24 (400)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Лидеры ИТ-отрасли вновь собрались в России

    MERLION IT Solutions Summit собрал около 1500 участников (топ-менеджеров глобальных ИТ-корпораций и российских системных интеграторов)

    Химия - 2018

    Развитие химической промышленности снова в приоритете. Как это отражается на отрасли можно узнать на специализированной выставке с 29.10 - 1.11.18

    Опасные игры с ценами

    К чему приводят закупки, ориентированные на максимально низкие цены

    В октябре АЦ Эксперт представит сразу два рейтинга российских вузов

    Аналитический центр «Эксперт» в октябре представит сразу два рейтинга российских вузов — изобретательской и предпринимательской активности.

    Эффективное управление – ключ к рынку для любого предприятия

    Повышение производительности труда может привести к кардинальному снижению себестоимости продукции и позволит российским компаниям успешно осваивать любые рынки


    Реклама