Приобрести месячную подписку всего за 350 рублей
Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Погодный фронт

2016
фото: Оксана Юшко, специально для РР

Репортаж с рыбинской метеостанции: снежинки, облака и люди

— Сутки назад автоматическая станция, датчики которой передавали все показания прямо в компьютер, вышла из строя. Наблюдателям, как в старые времена, приходится каждый час выходить на улицу, замерять температуру воздуха, влажность, скорость и направление ветра. Завтра пойдет снег. Солнце сейчас просвечивает сквозь альтостратусы, из них сегодня уже сыпался снежок. Ну, как снежок? — говорит синоптик Лена Карнаух. — Три снежины выпало…

— А тебя нам тут не нать! Не нать, тебе говорят, — нога в большом ботинке выпихивает за дверь большого рыжего кота.

Железная дверь с лязгом захлопывается, щелкает кодовый замок. Сидя на белом снегу, рыжий кот хитро щурится.

— Все углы уже по…, — ворчит Лена Карнаух, возвращаясь в свой кабинет. Далеко по коридору слышны ее вздохи и тяжелые шаги в больших ботинках.

Она садится за стол, поправив на широких плечах белую шаль крупной крючковой вязки, вперяется в компьютер, открыв карту приземного давления. Если бы не московская бабуля-синоптик, Царство ей небесное, написавшая наставление по краткосрочным прогнозам (Лена вынимает из ящика стола толстую брошюрку), то сегодня можно было б использовать формулировку «без существенных осадков» или «преимущественно без осадков». И снега б не нападало, и синоптики были б счастливы, их прогнозы оправдались, и людям хорошо, не увязли в снегу. Но вот бабушка эта божий одуванчик (Лена прихлопывает широкой ладонью брошюру) взяла и заявила в своей брошюре, принятой теперь к использованию всеми синоптиками. Нет, мы теперь будем давать такие формулировки: либо вообще «без осадков», либо «осадки». А если у тебя три снежины, как сейчас падет, а ты спрогнозировал «без осадков», значит, твой прогноз не оправдался. По бабуле, сегодняшний день с осадками. Но (брошюра летит назад в ящик) вот этот приятный порхающий снежок, что за окном, не дает существенного их выпадения! Так бабуля синоптикам подгадила. Сама умерла, а наставление ее живо. Завтра будет теплее. Прошел теплый фронт. Приближается циклон из Атлантики.

Людмила Александровна Козина, старейшая сотрудница обсерватории готова измерять количество осадков за сутки zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz2.jpg фото: Оксана Юшко, специально для РР
Людмила Александровна Козина, старейшая сотрудница обсерватории готова измерять количество осадков за сутки
фото: Оксана Юшко, специально для РР

Ой, люблю циклоны!

Лена поправляет шаль на полной груди.

— Тут (с циклонами) все понятно: воронка вращается против часовой стрелки и затягивает в себя всю массу воздуха, от нее образовываются депрессии с низким давлением, вытянутые ложбины, и вот оно все это идет по высотной изобаре, как сейчас с Атлантики на центральную часть России. К утру, наверное, пройдет еще один фронт. Прогноз на завтра оправдается. Как и многие другие прогнозы. А все равно синоптиков все ругают, что, мол, врут.

Когда у Лены спрашивают, кем она работает, она отвечает: «Тем, кого все не любят».

— Когда Вильфонта по телевизору вижу, я все время ему кричу: «За-мол-чи!», — Лена снимает очки. — Это мужик такой усатый, смешной, какой-то там начальник из «Росгидромета». Его всегда спрашивают, например, в конце января: «А какое будет лето?». Но это невозможно спрогнозировать! Мы не можем смотреть так далеко. Самый точный прогноз на двенадцать часов, ну, на сутки. От силы — на семь. А он сидит и вр-рет! Всегда врет! А я, — Лена поднимает указательный палец, — запоминаю, что он сказал. На прошлую зиму он говорил: «Это будет така-а-а-я холодная зима!». А на лето — «Так-а-а-а-я будет жара! Как в 2010 году. Мы все задохнемся!». Ну, кто тебя за язык тянет? Может, никто и не вспоминает, что его прогнозы не сбываются, но я, как заинтересованное лицо, все помню.

В недавние холода Лена как-то утром пришла на работу с такой мыслью в голове — ночью будет минус пятнадцать или семнадцать. Пообщалась с синоптиком ярославским, они часто сравнивают прогнозы. Та давала по области минус двадцать пять при прояснениях. «Господи Боже мой! — подумала Лена. — Почему она так низко дала?». Посмотрела карту минимальных температур, проанализировала. Там выходит луна и получается радиационное выхолаживание, при котором температура опускается, и по факту может получиться минус двадцать три. Но если пойдет снег, то будет гораздо теплее.

— И в последний момент, когда я должна была сообщить прогноз миру, я думаю: «Ну, Бог с ним. Поверим старшим товарищам, дам минус восемнадцать-двадцать». И что вы думаете? Пролетела! Было минус четырнадцать. Да обывателю-то все равно, минус четырнадцать или минус восемнадцать! А вот начальству нашему не все равно. Процент оправдываемости-то снизился из-за меня. А работа у нас ответственная. При таких температурах пролет не смертелен, но если бы было минус тридцать, а я бы дала минус двадцать пять, то это стало бы уже существенным просчетом, не было бы дано предупреждение о неблагоприятном метеорологическом явлении. Энергетики не прибавили бы тепла в дома, какие-то службы не справились бы с работой. Но такой мороз был только один раз за эту зиму.

Что-о?! — Лена изумленно вскидывает брови, заходится вдохом. — Эта зима слишком холодная?! Ах-ха-ха-ха, — заходится в смехе, большая, полная, с голубыми льдинками глаз, похожая на Тетушку Зиму, которой в снежный сезон не бывает холодно, ведь снег ее жарит, а мороз не берет. — Те, кто считают эту зиму холодной, просто слишком мало живут на свете. Когда в Москве жара бьет все рекорды — плюс тридцать семь градусов, все говорят о глобальном потеплении, но как только зимой температура опускается до минус двадцати, то сразу о глобальном похолодании. Я помню, в моем детстве зимы были вот так зимы! А лето было летом. А сейчас у нас лето — оторви и выбрось, дожди сплошные. И два последних года у нас зима вообще без осадков была, рыбинское водохранилище пересыхает, можно сказать. Это говорит о том, что погода меняется. Не мое дело говорить, в какую сторону. Одно скажу — ни зимы у нас теперь, ни лета. Как было в моем детстве? Июль месяц — жара. А сейчас он не то, чтобы прохладный, он просто никакой. Раньше у нас в средней полосе России зима при минус двадцати градусах была нормой, а сейчас что? Где морозы? Это Москва ноет, что холодно. Потому что Москва всегда ноет. А в Рыбинске тридцать градусов зимой – это нормально. Мы не ноем, не избалованы! Вроде всего в трехстах километрах от Москвы живем, а она нас все равно провинцией считает. Но нам и ныть-то некогда, мы тут выживаем. Нам деньги надо зарабатывать. Причем не деньги в вашем понимании, а Деньги — в нашем. У вас для денег понятие другое, а нам деньги нужны, чтобы хлеба купить, ребеночка в школу собрать. Чтобы выжить, нам надо меньше чем вам. Но погоде-то все равно, ной или не ной. Ей все равно, конечно. Все равно абсолютно. Физическое явление. Хотите скажу красиво? «Погодой управляет Господь Бог». Верю ли я в это? Конечно, нет. Верю ли я в Бога? Говорить «не верю» страшно, все же крест на шее ношу. Я не знаю, что там выше, во всем Млечном Пути, и кто там. Но мне страшно.

Лена в объемной шубе из искусственного каракуля, которую зовет своим «рыбьим мехом» и в объемистой меховой шапке выходит на площадку, залитую светом фонарей. Искрится снег. Сереет запертая будка, в которую заключена автоматическая станция.  На небе бледно мерцают размытые дымкой звезды. Из далекой невидной отсюда трубы в небо уходит ядовито-зеленая полоса дыма. Шлюз на другом берегу Волги угадывается лишь слабыми очертаниями темного массива. Слышны голоса детей, которые, звеня на морозе, доносятся сюда с ближнего берега.

— Сейчас не так страшно, — щеки Лены краснеют от мороза, но из-за отдышки кажется, что она отдувается от жары. — Звезды еле видны. Когда облачность и небо низко, не так страшно. А вот если выходишь летом, и свет выключен, кругом темно, и только они в высоте, вот тогда лучше в ночное небо не смотреть. Мы же песчинки. Ребенок мне постоянно задает страшные вопросы: «А что мне делать, когда ты умрешь?». А я говорю: «Ты о математике с физикой думай, не надо о высоком! Не умру я! Я буду жить вечно потому, что ты до сих пор не умеешь шнурки завязывать!». Но вот как гляну в небо, так жалко всех сразу,все-таки умрем. Жалко, да умрем.

Минус тринадцать градусов. На Рыбинск накатила темь, прореженная светом фонарей. Скрыты под ней серые барачные дома, блочные многоэтажки. Между тротуаром и дорогой, изъезженной, грязной — нехоженный снег горит россыпями искр. Не спеша удаляются пешеходы, темные березы смыкают над ними черную паутину веток. Торговец собирает с прилавка замерзшую в лед за день рыбину, хорошо припорошенную снегом, звенящую серебряными боками друг о друга. В Рыбинске красив только снег. Он спокоен тишиной и медлительностью провинциального городка, в каких хорошо тихо проводить детство, встречать ленивую старость, но не жить молодой жизнью. Дородная Лена, жарко отплевываясь от мороза, сейчас идет где-то под такими же березами домой – живет в пятнадцати минутах ходьбы от обсерватории. Она говорит: мороз — не психологическое состояние, а физиологическое. Он, обходя владенья свои, кусает за руки, за ноги, хватает и больно выкручивает нос. Но если человеку психологически плохо, камень давит ему на душу, а в голове беда, то неважно, холод на улице или жара, человеку легче не станет. Но станет ли человеку холодней, когда ему психологически плохо? Может ли общество разных людей ныть, тяжелее перенося морозы, когда не чувствует себя социально защищенным?  

Холодает, и обещание синоптиков на завтра, из воздуха уйдет десяток низких градусов  в этот морозный момент кажется несбыточным.

— Эту дверь мы закрываем, — железно скрипит дверь, из которой утром пинком под зад был изгнан рыжий кот. А здесь вешаем замок. — Здание обсерватории пусто, сотрудники разошлись по домам, старейшая сотрудница обсерватории Людмила Козина, сухощавая интеллигентная старушка отправляется на вечерний обход станции.

— Страшно, — она оглядывается по сторонам. — Вернешься назад, а туда уже кто-то забрался и ждет… Ножки сразу подкосятся, голос пропадет, и все! Нет, никогда в жизни такого еще не было, никто в обсерваторию не забирался, а я работаю тут пятьдесят лет. Но все равно страшно, — она запрокидывает голову к небу.

Те мутные звезды, что мигали еще несколько часов назад слабыми маяками, ушли. Небо затянуто альтостратусами, в которых виднеются темные прорехи, просветы, по-научному. — Нет, не полностью закрыто небо, — констатирует Людмила Александровна. Напишу – «Девять баллов с просветами». Из них завтра пойдет снег — обложной. Тонкий, прозрачный, пушистый. Если они появились, значит, снег пойдет. А, может, и не пойдет. Может подняться ветер и их разогнать. Посмотрим еще, как все изменится, когда я буду идти назад.

Лариса Александровна через металлическую калитку входит на территорию, огороженную колючей проволокой. Та — круглая, закрыта пластом снега, из которого торчат странной форма металлические сооружения. Вокруг и поперек площадки протоптаны узкие тропинки на одного.

Синоптик Лена Карнаух ничего не боится, кроме бесконечности звезд zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz4.jpg фото: Оксана Юшко, специально для РР
Синоптик Лена Карнаух ничего не боится, кроме бесконечности звезд
фото: Оксана Юшко, специально для РР

— Двадцать четыре сантиметра, — она останавливается возле вертикальной рейки со шкалой. — Но это же безумие! Где это видано, чтобы зимой высота снега равнялась всего двадцати сантиметрам? Разве это снег? А раньше, бывало, придешь, а снега — вот столько! – она показывает сантиметров семьдесят от земли. — Когда раньше? В шестидесятых-семидесятых годах. Вот тогда была настоящая зима, снега полно. Вьюга, метель. А где теперь морозы в декабре? Ведь в декабре, когда снега мало, промерзание почвы выше! Морозы сейчас приходят только в феврале. Да и разве это морозы? Где они, прежние трескучие морозы?

По тропинке, освещая ее фонариком, Людмила Александровна передвигается к металлическому сооружению, имеющему форму кувшинки. В его центре стоит цилиндр, окруженный лопастными лепестками. Цилиндр нужно вытащить, принести в обсерваторию, растопить снег, перелить полученную жидкость в осадкомерный стакан, и таким образом узнать, сколько миллиметров осадков выпало за сутки.

Старушка со стажем обходит по очереди все приборы, всматривается в термометры, лежащие на снегу. С таким же обходом она выйдет в двенадцать часов ночи, в три часа и в шесть часов утра.

— Прорехи затягиваются, — она снова задирает голову. – Все люди смотрят под ноги, а мы смотрим на небо. Самые красивые облака — кумулонимбусы. Они белые. Сначала образуются кумулисы, а потом — кумулисо-хумулисы, кумвестоты и кумулонимбусы, — бормочет она, спеша в обсерваторию, где в течение двадцать минут ей нужно записать все показатели, и услышь ее случайный прохожий, может подумать.

Странная старушка произносит под покровом ночи магические заговоры и заклятья: «кумулисы-хумулисы, кум-вес-тус-медиолисы, свершись! Снег навали! Метель замети! А вьюга – закружи!».Но вместо снега в один миг прилетает ветер.

— Вот и ветер, пожалуйста, — бодро отзывается Людмила Александровна. — Поэтому мы и выходим на станцию в строго определенное время, все очень быстро меняется, — она роняет у порога ключ, светит фонариком, ловит металлический блеск в снегу.

С тех пор, как Людмила Александровна покинула обсерваторию, похолодало еще на две десятых градусов. Ветер в считанные минуты развил скорость до семи метров в секунду. Потревожил альтостратусы, еще шире разорвал прорехи. И оттуда глянули звезды. А Людмила Александровна, перед тем, как отпереть замок, глянула на них с земли.

— Нет, пока еще пошевелимся, — проговорила она. — О саване думать рано. Лучше думать о работе. А смерть придет, когда надо. Материя не исчезнет, а перейдет из одного вида в другой. Были здесь, будем там. А оттуда еще никто не вернулся, значит, там хорошо.

Она отпирает замок и заходит в холодный, но с мороза кажущийся теплым коридор. Спешит перенести на бумагу данные, снятые с природы и «механизьмов» (так ласково смягчая, она называет металлические приборы станции). Пока ее не было, в обсерваторию, как и в предыдущие пятьдесят лет, никто не забрался. Только однажды со станции были унесены все термометры. Людмила Александровна пошла их искать. Видит: возле Дворца Культуры сидят семь девочек на скамейке и держат под мышками термометры. «За вами-то я и пришла, — интеллигентно сообщила им она. — Сейчас сдам вас в милицию». Зря сказала – девочки убежали, а термометры побросали, те и разбились.

Утро высветило грязные разводы на стенах домов. По снегу тянутся полосы, оставленные детскими колясками. Температура — минус семь градусов. Дружков Евгений, начальник обсерватории пришел на станцию. В лицо ему смотрят березы, которые не шелохнутся, и потому в безветренном пространстве кажутся нарисованными.

— Да, они простые, — соглашается Дружков, имея в виду приборы, металлическими цветами торчащие из снега. — Они еще сто лет назад были придуманы. А зачем что-то менять? Чем проще система, тем она надежнее. Не знаю, чем там в Европе пользуются, я там не был, но у них люди хитрые, по-любому, как наши по ночам не ходят, показания не снимают. Или вот все эти гаджеты. Ну, взял я айфон, а он мне показывает, что север там. Но я-то знаю, что север не там, а вот тут, — показывает в другую сторону. — Я знаю, где север, — говорит он так, словно это очень важно для каждого человека всегда знать, где он – север.

—Я здесь родился, — с гордостью произносит он. — Мне очень нравится история Рыбинска. Первое упоминание о нем было сделано в тысяча семьдесят первом году. Мне нравится то, что Рыбинск — очень старое место. Если Питеру всего триста лет, если туда просто пришел человек и сказал: «Да будет град!», то тут уже давно все было. А мы тут не плохо живем. Как до нас люди жили, так и мы живем. Дороги здесь есть, нехорошие, но есть. В городе, конечно, пошумней, чем здесь, — он оглядывается на неподвижные березы. Замолкает. — Слышите, как здесь тихо?

Он спрашивает, на секунду снова нарушив течение тишины. Она отчетливо звенит, и кажется, что звон рождается от трения миллиардов снежинок, засыпавших землю.

— Тишина звенит, — подтверждает Дружков, вытерев перчаткой. – И мне спокойно. Мне не надо лезть ни в Москву, ни в Питер… И тогда я думаю: вот она и есть — Родина, — просто заканчивает он.

Лена мнет в пальцах пирожное «муравьиная горка». На упаковке, где еще таких два, этикетка с ценой тридцать девять рублей тридцать копеек.

На прилавке — замерзшие в лед за день рыбины, звенящие серебряными боками zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz3.jpg фото: Оксана Юшко, специально для РР
На прилавке — замерзшие в лед за день рыбины, звенящие серебряными боками
фото: Оксана Юшко, специально для РР

— Он что, прямо так и сказал, на полном серьезе что ли? — Лена не доносит до рта пирожное. — «Вот она и есть Родина?». Господи Боже мой… — понизив голос произносит она. — Что-й-то с ним? Ах-ха-ха! Да бесит эта родина! Большая и малая в том числе! Что бесит? А то, что мы такие засранцы. Видели б вы Рыбинск летом. Помойка! Это сейчас все снежком прикрыло. Летом у нас еще набережная более менее выглядит, центр, но зимой без снега — это же ужас! Я радуюсь, когда снег ложится и прикрывает родину мою. У нас тут в Рыбинске много злых людей, они могут вдруг рассобачиться в очереди. Все ж ГУЛАГ здесь был, и до сих пор тут тюрем много. Там за шлюзом зоны строгого режима. Лагеря оставили отпечаток на всех нас, на поколениях. Отпечаток злости. Место-то на костях человеческих. В семьдесят первом мои родители взяли себе дачу недалеко от шлюза, стали сажать картошку, откапывали кости. Мне говорили: «Это – собачка или лошадка». Но сейчас я понимаю, они были человеческие. Многие отсидевшие не возвращались к себе домой потому, что не к кому было, оставались здесь. И вот представьте, на одной территории сейчас живут сидевшие и охранники. Вот этим место и проклято. Оттого и злость. А еще не будем забывать про Мологу. Вот кого государство по-настоящему обидело. И эти обиженные тоже живут у нас.

За обсерваторией Волга, скованная льдом. На другом берегу в дымке тумана — шлюз. Носы кораблей зажаты в ледяных кандалах. Все укрыто снегом, и различить, где кончается берег и где начинается вода, можно лишь по кустам сорняков, торчащих из снега. Темные фигуры рыбаков склоняются над лунками. Слышны голоса детей, играющих где-то на льду. Может быть, лет через тридцать или сорок, они скажут, что в их детстве зимы были настоящими зимами, вчерашний мороз назовут трескучим, а осадок в двадцать четыре сантиметра – снежным покровом, который нынешнему не чета. Но так будет лишь в том случае, если планету действительно ждет обещанное климатологами глобальное потепление. А если, наоборот, начнет холодать, и, как говорит Карнаух Лена, размоются границы между сезонами, и уже в июле нас будет знобить от приближающейся осени? Что случится с людьми тогда? Старушка со стажем верит: человечество станет выносливей, замерзнут вирусы, микробы и бактерии, люди не будут болеть. Но что произойдет с генетической обидой тут, например, в Рыбинске, где в одной душе способны ужиться и сиделец, и надзиратель? Она тоже замерзнет или, напротив, расцветет по глобальной оттепели?

— Да не холодно! Не холодно! Не хо-лод-но! Одеваться надо теплее! Да не холоднее людям из-за экономического кризиса в стране! – Лена запахивается плотнее в шаль, хотя щеки ее горят румянцем. – Слово «кризис» тут в Рыбинске вообще никого не волнует. Волнует только то, что цены растут. Мороз не угнетает. Если у тебя в жизни все хорошо, то тебе и мороз не мороз. А если все плохо? …Не знаю, синоптики не управляют погодой, мы за ней наблюдаем. И вообще мне всегда жарко, особенность организма. У меня и при минус тридцать дома все форточки открыты. Я редко мерзну, а если уж мерзну, то тогда все говорят: «Ну, раз Лена Карнаух замерзла, значит, действительно холодно».

Признавшись, что холодно ей бывает редко, а чаще жарко, Лена обретает еще больше сходства с Тетушкой Зимой, которая пышет жаром, когда всех остальных пробирает до костей мороз. Следовательно, при таких особенностях организма ей и не может быть ведомо, способно ли массовое сознание раздуть обычный зимний мороз до уровня аномального в кризис, в нестабильность, в беду.

— Но я вам про кризис могу рассказать, про судьбу свою, если интересно, — говорит она. — В девяностые годы я жила в Питере, у меня ничего не получалось ни с личной жизнью, ни с работой. Ну, прям совсем. Депрессуха была страшная. Я уехала из Питера, и больше туда не хочу. Это не мой уже Питер, там пламя огней, а мой город  времен «Зимней Вишни». Современный город для молодых. А мы, тетки, должны жаться поближе к снегу, к земле. Получилось как? Я мечтала стать архитектором. У меня мама из блокадного Ленинграда, она была вывезена в Рыбинск, а тетка там осталась. Я приехала к ней поступать, но не добрала на экзаменах полбалла. В те годы всех девок заваливали на физике из гуманных соображений – чтобы мальчиков в армию не взяли. Тетка говорит: «Чем время терять, лучше поступай на железобетонные конструкции». Пять лет я на инженера училась, и пять лет мне хотелось оттуда сбежать. Потом я работала по специальности в арматурном цеху. А когда все развалилось, я заняла у лучшей подруги денег в долларах и переключилась на бизнес. А нефиг было, никогда не жили богато, и не надо было начинать. В дефолт дошло до того, что подруга стала на меня бандитов насылать. Пришлось мне комнату в Питере продать и переехать сюда, к маме, зализывать раны. Меня позвали на метеостанцию работать. Я училась. Много раз передо мной стоял выбор, купить хлеба или сигарет. Это был самый пик депрессухи. Вот сейчас, в принципе, в стране что-то похожее. Тогда в девяностые, у меня еще не было ребенка, и временами мне хотелось просто повеситься. А сейчас я понимаю, что сегодня много в стране таких людей, какой я была тогда. Им хочется повеситься. Но только меня все это больше не касается. Я оставила свои мечты проектировать космические сооружения для Луны, я теперь в Рыбинске живу, и меня не возмущает, что все дорожает. И мороз меня не гнетет.

За окном идет еле заметный снежок, недоделанные снежинки, слепленные из двух-трех крошечных палок. Ходит ветер, качая березы. Теплый фронт прошел, циклон приблизился, температура упала, но ветер пускает насмарку всю их работу. Поэтому, говорит Лена, американцы придумали писать в прогнозах не только температуру воздуха, но и то, как она ощущается.

— На самом деле, если так-то по идее, — разговаривает по телефону она с соискателем, — нам никогда не задерживали зарплату. Я тут работаю пятнадцать лет, и никогда у меня не было с этим проблем, но с другой стороны, и в государстве таких проблем, как сейчас, не было. Но учтите: придется ездить в командировки на водохранилище. На катере, вниз по Волге. Летом-то у нас побольше работы, но командировка дольше суток-двух не длится. День рабочий насыщенный, сидеть не получится. Но главное, что работа есть. Хотя мальчик к нам недавно пришел молоденький и сразу ушел. Раньше у нас люди постоянные работали, а сейчас вот такая катавасия – поработают и уходят на другом месте устраиваться. Что влияет на нашу зарплату? Аха-ха-ха! Да на наши зарплаты уже ничто повлиять не может!

— Я вот даже на железную полочку поднялся… — перед Леной вырастает техник.

— И что?

— Думаю, две тысячи метров видимость дать. Шлюз чуть-чуть видно.

— Ну дайте две тысячи, сейчас фронт проходит, — решает Лена.

Вблизи шлюз хорошо виден. От обсерватории до него по прямой, через реку — восемьсот метров. Если посмотреть на него сейчас с ее площадки, то очертания шлюза в тумане угадываются лишь едва. В таких случаях наблюдатели сообщают об ухудшении видимости.

Отъехав в старой Волге от шлюза, стоянка у которого запрещена, миновав несколько зон («Двойку», «Психушку» и «Двенадцатую»), Дружков выходит из машины в том месте, которое он зовет полуостровом.

— Это рыбинское водохранилище, — выкидывает он руку вперед, а потом рисует пальцем на снегу схему. — Его сейчас плохо видно, поэтому невозможно отсюда оценить весь масштаб территории. Это полуостров, который остался после затопления территорий водами рыбинского водохранилища, дамбой он соединен с ГЭС. А дальше, где-то в тридцати километрах на северо-запад была Молога.

В тысяча девятьсот тридцать пятом году СНК СССР и ЦК ВКПб приняли постановление о начале строительства Рыбинского гидроузла. Город Молога попадал в зону затопления. В тысяча девятьсот тридцать шестом году горожанам объявили о необходимости переселения, разрешив увезти с собой дома, разобрать и сплавить их по реке. Переселение началось в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, а закончилось в сороковом. Общее число перемещенных при строительстве водохранилища: сто тридцать тысяч человек.

Пошел снег – крупный пушистый, какой сыплется из кумулонимбусов. Видимость упала. Ветер стих. Стоя на полуострове и глядя вдаль на северо-запад, можно увидеть, как туман лепит вдали темные тени, и представлять, что это вырастают из воды затопленные дома Мологи. Каждый год в мелководье там обнажаются кладбищенские плиты, и потомки тех переселенцев приплывают туда на катере, ступают на мокрую землю, возлагают цветы, ей (земле), предкам и памяти. Ходят по улицам, мостовым, десятилетиями скрытыми под водой, и кажется, обнажившимся на короткий миг не ради людей, а для того лишь, чтобы хватить свежего воздуха. Говорят, город был красивым. Говорят, город и богатым тоже был.

— Затопили двести восемьдесят населенных пунктов, — говорит Дружков, возвращаясь в машину. Дребезжа хлопает дверь старой Волги. – Никто никогда у людей не спрашивал – хотят ли они уезжать со своих мест. Им просто сказали «Будьте так любезны…».

«Приборы еще сто лет назад были придуманы! А зачем что-то менять? Чем проще система, тем надежнее» zzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzzz5.jpg фото: Оксана Юшко, специально для РР
«Приборы еще сто лет назад были придуманы! А зачем что-то менять? Чем проще система, тем надежнее»
фото: Оксана Юшко, специально для РР

Машина движется в обратном направлении мимо зон, обнесенных колючей проволокой. Над заборами высятся серые будки охраны, откуда надзиратели взирают на заключенных. И если те не уедут из этого района, освободившись, то потомки их могут смешаться с потомками глядящих из будок. И тогда другие человеческие души будет ткаться из противоположностей, формируя из разной памяти один генетический код. Из трубы кочегарки валит черный дым.

— Все они, — Дружков имеет в виду зоны, — пошли из ГУЛАГА. Десять тысяч заключенных у нас там захоронено, пятнадцать здесь. Блин… Надо знать свое прошлое. У нас тут народ добродушный, — сам того не ведая, Дружков опровергает сейчас утверждения Лены о рыбинцах. — Я в девяносто первом уезжал поступать в вуз, не хотел возвращаться, но сердце позвало. У меня бабушка из переселенцев с Мологи. Я неравнодушен к этой истории с затоплением, кроме того, я ее часть. Обижен ли я? Трудно ответить. Значит, при жизни бабушки в стране были такие обстоятельствах. Я в них не был. Но, может быть, им сказали: «Это все – для вашего блага. У вас будет свет. Будет тепло. Вы уезжаете в лучшую жизнь». Такие доводы я, может быть, смог принять. А бабушка действительно потом всю жизнь прожила в доме, где был душ и туалет. Не знаю, была ли у нее обида. Не знаю, есть ли эта родовая обида у меня. Мне кажется, что нет. Обиды нет, но я держу эту историю в памяти.

В Рыбинске зажглись окна. Хлопья  снега наново перебелили дороги, укрыли крыши, украсили карнизы. В домах зажегся свет и низкие окна первых этажей показали посторонним чужие цветы на подоконниках, обои и чужой домашний мир, согревающий тем сильней, чем холодней на улице. И, может так статься, что некоторым рыбинцам тем теплей в морозы, чем больше в их душах осталось не родовой обиды, а родовой памяти.

Прогнозы рыбинской обсерватории на утро, день и ночь оправдались.

№4 (406)
Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама




    Аквапарк на Сахалине: уникальный, всесезонный, олимпийский

    Уникальный водно-оздоровительный комплекс на Сахалине ждет гостей и управляющую компанию

    Инстаграм как бизнес-инструмент

    Как увеличивать доходы , используя новые технологии

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».

    Российский IT - рынок подошел к триллиону

    И сохраняет огромный потенциал роста. Как его задействовать — решали на самом крупном в России международном IT-форуме MERLION IT Solutions Summit

    Химия - 2018

    Развитие химической промышленности снова в приоритете. Как это отражается на отрасли можно узнать на специализированной выставке с 29.10 - 1.11.18

    Эффективное управление – ключ к рынку для любого предприятия

    Повышение производительности труда может привести к кардинальному снижению себестоимости продукции и позволит российским компаниям успешно осваивать любые рынки


    Реклама