Между детством и юностью

Культура
Москва, 25.02.2019
«Русский репортер» №3 (467)
Повесть Юлии Линде «Литеродура» получила в прошлом году вторую премию на Международном конкурсе имени Сергея Михалкова — 800 000 рублей (первой премии никому не дали). Ироничная история о закомплексованной девочке, живущей в своем мирке и считающей себя поэтом, выйдет весной в издательстве «Детская литература». Многодетная мама Юлия Линде рассказала «РР» о том, как нашла своих детей, — и в прозе, и в жизни

из личного архива Юлии Линде

Иван-дурачок в женской версии

В черном комбинезоне и с двумя пучками волос, скрепленных зелеными шпильками, Линде похожа на Микки Мауса. Она варит мне вкуснейший кофе, размолов зерна в ручной механической кофемолке с ручкой в виде белочки. Юля в шутку называет себя рогатым экспериментатором: рога-пучки генерируют новые литературные эксперименты.

— До 2017 года я не участвовала ни в каких конкурсах, а год назад на меня блажь вдруг накатила. Я уже несколько лет пишу подростковый роман о Великой Отечественной войне. Он огромен и обречен на заключение в столе, потому что большинство издателей считают, что про войну уже все сказано. Поэтому назло врагам я решила написать произведение попроще и покороче. «Литеродура» — это пиар-ход, она должна была проложить дорогу тому кирпичу, который у меня в запасниках. Повесть я написала недели за три, чтобы успеть к «Книгуру» (Всероссийский конкурс на лучшее литературное произведение для детей и юношества. — «РР»). Это был адский марафон: мы с детьми тогда поехали на море, но вместо того, чтобы поджаривать пузо на пляже, я везде таскалась с блокнотом и выжимала дневную норму текста. Без железной пластины на пятой точке музу не дождешься. В итоге повесть не прошла даже в длинный список, и тогда я отправила текст на конкурс имени Михалкова.

— Твои тексты больше ориентированы на подростков?

— Для совсем маленьких детей я никогда не писала. Они для меня загадка, примерно как лунатики или юпитериане. Мне нравится в подростках это переходное состояние между детством и юностью, этот перелом. Тут всегда есть драматический конфликт, напряжение, ток, драйв. Самое оно для литературы!

— В глаза бросается сленг в повести. Почему так? Это как-то связано с закомплексованностью героини?

— Где сленг? Я на этом языке разговариваю. А если серьезно, это попытка зафиксировать современное состояние языка: через сто лет это может стать любопытным историческим документом — русский сленг 10-х годов. Получится некий языковой портрет эпохи. Сленг литературе не навредит, язык сам отсеет лишнее.

В повести ломается и собирается заново не только мировоззрение Жени, но и язык. Конечно, она самоутверждается за счет этих словечек. Человек, уверенный в себе, бомбить сленгом не станет, разве что для эпатажа.

— Повесть автобиографична? Каков портрет Жени, главной героини?

— Как понятно по названию, главная героиня — дура, которая занимается литературой, литературная дура. Женская версия Ивана-дурачка, блаженненькая такая. Ну кто еще в наше время хочет служить поэтом (а это именно служение)? Только слегонца юродивые. Не могу сказать, что повесть автобиографична. На Женю, главную героиню, я совсем не похожа, хотя с ее мамашей Настей у нас есть кое-что общее: я тоже когда-то ездила автостопом и ходила на рок-концерты, разве что «ДДТ» не очень увлекалась, а в повести Шевчук пришелся в тему.

— А кем ты себя больше ощущаешь — поэтом или прозаиком?

— Конечно, прозаиком. Я довольно крепко стою на земле, в отличие от среднестатистического поэта. Но в школьные годы стихи из меня сыпались как из рога изобилия. Кое-что я даже вставила в «Литеродуру», а то зря горы бумаги на антресолях пропадают. Нормальные люди в стол пишут, а я предпочитаю чемоданы. Там хранятся все мои записки и сочинения, собираю я их лет с шести.

— Что чувствует автор, получивший премию Сергея Михалкова?

— Он чувствует себя буржуем и звездой прессы, конечно! Это хорошо, когда много денег.

— На что ты потратила премию?

— На коррекционные занятия для младших детей. Им пять лет, но они не говорят и сильно отстают в развитии. Еще я, наконец, купила мебель в квартиру. Нас пару лет назад затопили соседи, и настала эра ремонта-долгостроя.

Одной парой больше, одной меньше

Мы едем забирать старших, Марка и Маргариту, из школы. Идем к остановке через детскую площадку. Юля не может пройти просто так, она демонстрирует свою сноровку — ловко пролезает в замысловатые конструкции металлических лесенок.

— Как ты нашла детей?

— Сидела я, сидела в офисе и штанцы с юбками протирала, а потом случайно заглянула в базу данных детей, оставшихся без попечения родителей. Оказалось, там куча двойняшек, а двойняшки всегда были моей идеей фикс. Я очень не люблю долго рефлексировать и уже через пару дней пошла учиться в Школу приемных родителей. Бывают случаи, когда лучше сделать, а потом уже подумать: «Е-мое, ну и как теперь с этим жить?» Со вторыми двойняшками вышло тоже спонтанно. Мне позвонила подружка и сказала: «У тебя двойняшки, а вот в городе N. есть еще одни симпатичные двойняшки, почему бы тебе их не взять? Одной парой больше, одной меньше». Младших я взяла, когда им был год, и уже было очевидно, что они не совсем здоровы; я немного сомневалась, потяну ли. Они не то что не говорили, но и почти не ползали… Тем не менее социальный педагог Дома ребенка помогла мне принять решение за несколько минут, большое ей за это спасибо.

— Как?

— Она рассказала мне о том, что здоровые девушки должны рожать здоровых детей, а дети отбросов должны жить в изоляции от приличного общества, потому что они никогда не станут его полноценными членами. Что тут можно сказать? Только прочитать просветительскую лекцию о «Программе Т4», хватать детей и гнать оттуда прочь со скоростью «Сапсана»! Какое я имела бы право писать потом о героях Великой Отечественной, если бы прошла мимо? Разве они умирали для того, чтобы в мирное время милая женщина в гламурном, вылизанном спонсорами детдоме говорила такие вещи?

— Творчество тебя меняет как мать?

— Пожалуй, да. Если бы в моей жизни не было творчества, я была бы гораздо злее, возможно, стучала бы ежедневно сковородкой по батарее или, чего доброго, сивухой да бормотухой накачивалась. Нет, лучше засесть и что-нибудь написать.

— А дети вдохновляют? Они ведь и есть твоя аудитория.

— Нет, только угнетают. Я мать-ехидна. Недавно они стерли в планшете половину моих иллюстраций к «Литеродуре». О-о, был крик души! И если бы только это они испортили… Я почти никогда не плачу, зато умею зычно, от всей души орать. Но ору я нечасто, в основном использую Веник Возмездия. Тут важно правильно преподнести самый обычный веник, создать вокруг него таинственную атмосферу проклятия: «А кто дотронется до моего компьютера, тот получит Веником Возмездия по самой коварной точке». Часто гонять веником не рекомендуется, иначе он утратит свою загадочность. Неплохая альтернатива волшебной палочке.

Я смотрю в добрые карие глаза Линде и понимаю, что «мать-ехидна» — диагноз надуманный. А Веник Возмездия в реальности никогда не касался ее детей. Это просто литературно-педагогический прием.

Метафизический порванный баян

В основном Юля пишет лежа на диване, подняв ноги на стену. Сейчас не время браться за текст, но она с удовольствием показывает свое рабочее положение. Юля считает, что писать нужно каждый день. Аппетит приходит во время еды, вдохновение — во время письма.

 

Юлия Линде и ее дети 058_rusrep_03-1.jpg из личного архива Юлии Линде    58
Юлия Линде и ее дети
из личного архива Юлии Линде 58

— Я всегда придумываю не только текст, но и оформление, вижу образ книги в целом. Мне нравится чередовать процессы: когда ты задолбался писать, можно порисовать, а когда задолбался рисовать, можно пописать. А, я еще петь умею, в церкви пою. Задолбался писать и рисовать — пой! Очень здорово, что издательство «Детская литература» разрешило мне выступить в роли «сам себе иллюстратор». У «Детской литературы» есть определенный дизайн-концепт для лауреатской серии, и под него нужно подстраиваться, но свободы самовыражения остается много.

— Какие книги тебя сформировали как личность и как автора?

— Если говорить о книгах, сформировавших мировоззрение, то назову только одну — Евангелие. Хотя не могу сказать, что всегда и везде ему следую, это непросто. А если говорить о влиянии на творчество, из детских — «Два капитана» Каверина, просто огонь! Еще я любила сагу о муми-троллях, даже вырезала к ней гравюры-иллюстрации на линолеуме. Самый любимый писатель — Бунин, «Жизнь Арсеньева» долго для меня была настольной книгой. Отдельно скажу о военной литературе: тут для меня самые бомбические книги — «Жизнь и судьба» Гроссмана, «Московская сага» Аксенова и тетралогия Юрия Слепухина, от «Перекрестка» до «Ничего кроме надежды».

— В «Литеродуре» ты использовала приемы любимых авторов?

— Кое-чьи следы однозначно можно обнаружить, но я не нарочно. И не могу сказать, что очень люблю произведения, влияние которых ощущается в повести. Тут и Сэлинджера можно приметить, и «Чучело», и «Похороните меня за плинтусом», и блаженненьких героев Лескова, и «Дон Кихота» Сервантеса, и отпечатки пальцев романтиков.

— Сейчас ты работаешь над романом о Великой Отечественной войне «Улица Ручей». Почему ты выбрала эту тему?

— Во-первых, не так много подростковых книг о войне, написанных вне советского канона «Одним пинком под зад ногой прогнали монстров в рогатых касках» и вне новомодного типа «Гитлер шел пивом Русь поить». Война обросла таким количеством самых разнообразных мифов, что хочется наконец попытаться написать нечто демифологизированное. Во-вторых, у меня с раннего детства есть мечта идиота — попасть на Парад Победы. Но я даже по телевизору его редко видела, потому что у моей мамы и ее брата-двойняшки день рождения 9 мая, и до смерти дяди мы ездили утром 9 мая в Подмосковье, в гости к дяде. Меж тем с годами в душе накапливалось нечто эдакое, из серии «рвать тельняху на груди». Наконец я с друзьями-певчими стала рвать глотку и гармонь на Красной площади. Мы поздравляли ветеранов, толпы народа собирали, а потом через Красную площадь стал проходить «Бессмертный полк» — не уверена, что уместно в серьезном шествии памяти героев орать песни. Но желание рвать в клочья баян никуда не исчезло, можно считать, что мой роман — метафизический порванный баян или билет на парад.

Ну а если серьезно, то меня интересуют переломные моменты не только в жизни одного человека, но и в жизни человечества, в истории. Пожалуй, ничего я так не боюсь, как войны.

А в чем главный страх?

Мы видим, что Гитлер-то капут, а дело его — еще не совсем, начиная с ушибленных на всю голову фанатиков с имперским флагом и призывами воскресить батюшку-царя и продолжая «добреньким» отношением в нашем обществе к больным и инвалидам. Особенно работники социальной сферы ухитряются отличиться. Очень симпатичный латентный фашизм. Мы с Лариком в детской поликлинике зашли в лифт, а на следующем этаже стоит женщина с угрюмым ребенком и спрашивает: «Ничего, что мы с вами поедем? Тут у меня детдомовский, не обращайте внимания».

Правила жизни литеродуры

«РР» публикует фрагменты повести Юлии Линде о любви, взрослении, поколении «нулевых» и «поэтариях»

«Я лично влюбилась впервые в первом классе, а во втором — вторично. Первой моей любовью стал Питер Пэн. Ржать не надо, а! Ну, он был получше одноклассников, скучных до зубовного скрежета: у них даже хулиганить фантазии не хватало — серость. Максимум приносили готовые приколы из магазина «Ржунимагу»: всем давно известные клизмы, когти, сопли, кровавый глаз, личинку мадагаскарика и прочую дрянь».

«Периодически я приклеивала уши скотчем, но отдирать потом адски больно, теперь вон уши волосами прижимаю, и если хвост потуже затянуть, — норм. Хвост и уши — это еще не самая большая проблема, можно выкрутиться, гораздо хуже то, что я хронически прыщавая и нескладная паучиха, всю жизнь возвышалась над головами ровесников, как телебашня. Надеюсь, расти я уже перестала, потому что в пятнадцать лет быть ростом 185 сантиметров — это перебор, а если к восемнадцати я стану двухметровой? Остается только ходить горбушкой, складываться пока не научилась…»

«Мама по юности отжигала и покруче. Тогда оказался, как говорится, на волне русский рок, и она частенько посещала концерты, несмотря на то что среди неформалов водилось запредельно много отморозков».

«Они бузят, что мы, рожденные в “нулевых”, — нули полные, ничего не хотим, ни к чему не стремимся, а только потребляем... Как можно чего-то желать, если у нас отняли время? И с рождения прогрузили карьерным ростом, репетиторами, кружками, развивашками… за нас уже все решили: “Ешь поп-корн и молчи, все включено”. Пасибы за заботу. Теперь мы все — ноль? Только ни фига этот ноль не пустота — он точка отсчета. (Хей, Миллениум!) Сидите сами с нулями в башке, а я хочу вернуть смысл, реанимировать трагедию, оду и житие, потому что разрушать дальше уже некуда. Только белый лист. Фига».

«Кто это вообще придумал — лито? Разве не ясно, что поэтам гораздо лучше в одиночестве? Чес-слово, подозревала, что поэзия — личное дело, а не публичное, а тут какое-то массовое производство, “Поэты, творите широкими массами”, “Поэтарии всех стран, объединяйтесь!” Отличненько, кек! Мне только поэтариев не хватало для счастья. Что они там делают? Шлифуют друг другу стиль? Нормализуют сердечный ритм?»

У партнеров

    Реклама