Дом бездумных

В спектакле «Дом, где разбиваются сердца» главному режиссеру БДТ Темуру Чхеидзе удалось найти компромисс между эсхатологией Бернарда Шоу и гуманизмом Антона Чехова

Свой юбилейный 70-й сезон Новосибирская государственная филармония открыла поистине грандиозным событием — впервые в Новосибирске состоялись гастроли санкт-петербургского Большого драматического театра (БДТ) им. Г.А. Товстоногова. БДТ, ставший сегодня основой основ классического русского театра, через три года отметит свое 90-летие. Не боясь загадывать наперед, можно не сомневаться в том, что приезд БДТ — театра без преувеличений легендарного, который объездил с гастролями весь земной шар за исключением разве что одной-единственной Австралии, — станет самым громким событием нынешнего театрального сезона. Это не очередная антреприза с аскетическим реквизитом и скудным актерским составом, столь удобными для переездов из города в город. Вслед за пятью фурами с реквизитом и декорациями, прибывшими накануне в Новосибирск, БДТ приехал в столицу Сибири с полноценными гастролями, отыграв пять разножанровых спектаклей («Борис Годунов», «Калифорнийская сюита», «Мария Стюарт», «Дом, где разбиваются сердца» и ART), которые являются основой репертуара театра.

«Дом, где разбиваются сердца» по пьесе Бернарда Шоу — самый «густонаселенный» спектакль БДТ. Опыт мировой сцены показал, что Шоу чрезвычайно сложен для театральных постановок — его литературные массивы непросто визуализировать и разыграть, так же как непросто купировать тексты пьес, чтобы избежать известных длиннот. Темуру Чхеидзе удалось создать тонкую, местами утонченную и в то же время эпохальную постановку пьесы английского драматурга, в которой изломы судеб и разнобой характеров стягиваются в единый историософский узел апокалиптических предчувствий Шоу.

Бернард Шоу начал писать «Дом, где разбиваются сердца» в 1913 году, когда «не прозвучало еще ни единого выстрела и только профессиональные дипломаты да весьма немногие любители, помешанные на внешней политике, знали, что пушки уже заряжены», и только в 1919 году обрушил свою антимилитаристскую и антибуржуазную ярость на Первую мировую войну и на праздношатающуюся британскую интеллигенцию. Английский любитель парадоксов выбрал для «Дома, где разбиваются сердца» подзаголовок «Фантазии в русском стиле на английские темы», который вполне однозначно отсылает нас к новой драме Чехова, которым Шоу был изрядно увлечен. С одной стороны, параллелизм очевиден: в фокусе внимания деятельного английского социалиста оказались вековой слом эпохи и на его фоне такие же милые люди и та же крайняя пустота, что и у Чехова. Но в отличие от русского интеллигента-созерцателя, который всецело предается интеллигентской меланхолии, звучащей эхом fin de siecle и растворяющей в тоске пустеющей усадьбы все попытки ее обитателей к сколько-нибудь активным действиям, Бернард Шоу гневно потрясает кулаками, не испытывая ни капли жалости к своим героям — лишь презрение ко всей «культурной и праздной Европе перед войной». Дом, где разбиваются сердца, выстроенный на манер корабля — метафора Европы, плывущей в опасную неизвестность и разбивающейся о скалы.

Что это за корабль? Ноев ковчег или Корабль дураков — для режиссера это дилемма, выбор между желчным Шоу и сочувствующим Чеховым. В отличие от Евгения Каменьковича (Мастерская П. Фоменко), закидавшего палубу-пол дома капитана Шотовера пробками от бутылок с ромом и легковесно проскользившего где-то между Чеховым и Шоу и даже как-то по поверхности, Темур Чхеидзе оказался ближе к Чехову. Декорация лишь с символической атрибутикой корабля (Георгий Алекси-Месхишвили) больше похожа на дачный павильон, увитый плющом. Здесь срываются маски, как бы между делом закручиваются роковые игры и жестокие, невозможные романы между дочерьми нетрезвеющего, но чертовски мудрого капитана Шотовера (Валерий Ивченко), блистательными fame fatal (Елена Попова, Мария Лаврова), которые невзначай цитируют Раневскую с Аркадиной, и метущимися мужчинами, либо неотразимыми, либо ничтожествами (Михаил Морозов, Геннадий Богачев, Андрей Шарков).

Чхеидзе удалось передать то главное, что замыслил Шоу, — ощущение неизбежно надвигающейся катастрофы. За каждой напряженной мизансценой, за нестихающей милой болтовней в гостиной стоит эсхатология заката Европы. Чхеидзе взял высокую и тревожную ноту, на которой звучит пьеса Шоу. К финалу спектакля становится ясно, что, коли конец, то не так уж и важно: продан дом, где разбиваются сердца, или разрушен бомбой, взорвавшейся в его саду, пусть и не вишневом.

Статьи на тему: «Театр»