Чехи знают

Игорь Манцов
17 ноября 2006, 12:24

Воля к тексту и производственные обязательства у меня, конечно, были. Все же остальное -- в смысле содержание -- образовалось само собою

Три вечера и один день автор культивировал внимательность с последовательностью, был терпеливым медиумом.

Вечер первый: воскресенье. На «Культуре» показывают чешскую картину «Хроники обыкновенного безумия». Этот опус принадлежит Петеру Зеленке, поставившему мой любимый восточноевропейский фильм 90-х «Пуговичники». Выясняю, что Зеленка как раз в Москве, где пражский Дэйвицкий театр дает его пьесу «Термен» в авторской постановке.

Вечер второй: понедельник. На Малой сцене МХТ имени Чехова три часа наблюдаю за тем, как заглавный актер «Хроник…» Иван Троян изображает знаменитого советского изобретателя и по совместительству агента спецслужб Льва Сергеевича Термена. Кроме прочего, этот человек изобрел терменвокс и оказал решающее влияние на умершего в прошлом году изобретателя первого серийного синтезатора Роберта Муга. Фирма Муга как раз и начинала с производства недорогих терменвоксов. Но спектакль интересен совсем не тем, что его участники по-настоящему играют на терменвоксах.

День под названием вторник. Неведомая сила влечет посмотреть картину Николая Хомерики «977». Информация, которая у меня есть, говорит в пользу того, что из Зеленки и Хомерики получится безупречная рифма. Временно меняю театр на кино. Режиссер оказывается подлинным, сильным, зато его картина скорее отвратительна. Такое бывает?! Бывает и не такое. Фильм «977» представительствовал от России в Каннах-2006, больше там от России ничего не было. Представительствовал, однако, не в основном конкурсе, для которого лента при всех постановочных достоинствах жидковата, а в какой-нибудь информационной «Панораме»: так, немножко брезгливо, изучают насекомых. Фильм отвратительный, но важный, всем советую потратить на него полтора часа. Слишком многое видно.

Наконец, вечер третий: среда. Еще один спектакль Дэйвицкого театра с тем же самым Трояном в главной роли: «Обломов», постановка Мирослава Кробота, который, кстати, играл в «Хрониках…» роль отца. После прочитал одну свежеиспеченную рецензию: «От Обломова остался один халат…» Рецензия столь же нейтральная, сколь недоуменная. То есть люди сидели и терпеливо сличали с буквой. Вместо того чтобы смотреть непосредственным образом. Типовая постсоветская болезнь, аберрация зрения: мнится, что конец Истории, что все книги написаны, раз и навсегда интерпретированы; что человек изучен вдоль и поперек, вывернут наизнанку; что ничего нового уже не случится. Чехи, кстати, так не считают. «Обломов», по-моему, замечательный.

Поразительный Иван Троян играет свою постоянную тему, его Обломов не то чтобы ленивый и не то чтобы мечтательный, все эти никчемные клише вообще не принимаются в расчет. Троян предъявляет герметичность души, играет человека с непрерывным внутренним монологом, с непременным непродаваемым остатком. Не внутренняя борьба и не мука, ибо Обломов этот вполне гармоничен, а просто тут человек с некоей параллельной внутренней реальностью. У нас много говорят о духовности, а на самом деле в нашем нынешнем искусстве человек конструируется по закону «все вывернуто наружу», «с тобою все понятно». Внутреннее измерение даже не подразумевается, на этом неосознанном допущении строится драматургия. Детализируем ниже.     

Итак, четыре рифмующихся текста, еще больше наблюдений и выводов, придется поэтому в протокольном ключе, хотя бы самое основное.

Что такое «977»? В основе, как удалось узнать, лежит сценарий Юрия Давыдова, когда-то победивший на конкурсе сценариев, проходившем под патронажем некогда крупнейшей либеральной партии. Сценарий премировали, но ставить не ставили. Сценарий попадает в руки молодого режиссера Николая Хомерики, учившегося даже во Франции, сделавшего короткометражки «Шторм» и «Вдвоем».

Его полнометражный дебют -- тончайшая вязь, непреходящая гармония, музыка. Конфетка из дерьма, в смысле грязноватые позднесоветские фактуры и скучные микросюжеты из жизни НИИ аранжированы, то бишь сняты, виртуозно, смонтированы без зазоров и трещинок. Можно было бы написать отдельную статью про иерархию удовольствий, указав на то, как грамотно, как ловко и как незаметно разбрасывает Хомерики вкусности на всем протяжении картины. Потенциально это очень сильный режиссер, умело варьирующий сильные доли, ставящий то на цветовое пятно, длительность или пластическую вибрацию, то, допустим, на разницу между одним голосоведением и другим. В одном план-эпизоде ловит нас на один интерес, в следующем -- на интерес иной структуры. Таким образом заставляет смотреть на «некрасивое», вынуждает интересоваться «неинтересным». Стратегия, внедренная и описанная еще Эйзенштейном. Фонограмма фильма попросту гениальная: многоголосье, интонационное богатство. И все равно фильм в целом -- полная ерунда.

От первоначального сюжета, похоже, осталось немногое. Позднесоветский НИИ, организационная бестолочь и материальная разруха. Археология советской повседневности: дни рождения, пьяночки, романчики, тупые случайные ротации и бессмысленные исследования. Умелая стилизация изображения, снято будто бы на «грязной» серо-буро-малиновой пленке Шосткинского комбината. Энтузиасты с улицы добровольно участвуют в эксперименте. Месяцами живут прямо в актовом зале НИИ, периодически их помещают в рентген-камеру, замеряют ихнее излучение. Что ищут? Нечто внематериальное, но точно цели исследований не знает никто, даже завлабораторией, даже директор НИИ.

«Однако в тебе что-то есть!» -- задумывается вслух ведущий специалист, получив на выходе очередную бессмысленную цифру, характеризующую состояние головы одного из подопытных. «Научно» установили, что цифровой аналог гармонии -- 977. Достичь этого показателя упорно не удается. «Что-то есть» -- это, конечно, воспоминание о так называемой душе, которую технократическая советская цивилизация отменила. Один знакомый киновед возмущенно квалифицировал фильм как глумливую комедию. В некотором смысле он прав. Более того, глумление возводится здесь в квадрат, если не в куб, ибо, повторюсь, Хомерики слишком тонок, слишком ненавязчив. Его гиперэстетизм отчуждает нашу недавнюю эпоху настолько, что мы оказываемся и вовсе без прошлого. Как раз этим фильм особенно ценен: режиссер доводит до логического предела одну неприятную тенденцию последних десятилетий.

В прошлом году я писал статью, где подробно рассматривал наши картины «Пыль» и «Прямохождение», довольно грубо, даже топорно развивающие идею «советский проект как сознательно проведенный эксперимент над людьми». Проведенный «ими». С тех пор появился еще и сериал на канале ТНТ, где люди советского времени сидят в подземном бункере, измеряют пустоту. Тоже типа пародии. «977» -- это завершающий аккорд, это предел. Фильмам, статьям и книгам на тему «сознательного эксперимента» нет числа. Начиналось все с очень смешного раннего Юфита, который докатился в прошлогоднем «Прямохождении» до некачественной самопародии. В свою очередь, ранний Юфит доводил до абсурда поэтику Тарковского, стилистику «Сталкера». В «977», кстати, Хомерики играет еще и с тарковским «Солярисом».

Весьма чуткие и более чем развитые французы очень правильно выбрали для своей каннской «Панорамы» именно «977». Наше прочее нынешнее кино -- бессмысленное подражательство, нулевка, здесь же, у Хомерики, есть безусловная аутентичность, есть правда именно нашей духовной жизни, и от этого становится еще горше. Что мы видим? Видим блистательно аранжированную, но совершенно не переосмысленную позднесоветскую фактуру. Все ужимки и прыжки, все ритмы и шифры узнаются в 2006-м с полпинка, с ходу. Ничего не отброшено, ничего не забыто: доведенная до логического предела пустота, выпотрошенная форма. Однако никакой любви тоже нет: чужая страна, «совок-с».

В 20-30-е эксперимент -- это была весьма сильная идея, ровно такими же «сильными» были соответствующие художественные тексты, яркой и победительной -- фактура. Эксперимент был не над чужими, «над собой». По мере того как эксперимент проваливался, стали появляться некие «они». Сначала в диссидентских кухонных разговорах, потом в перестроечной критике и наконец в постсоветских кинокартинах и сериалах. «977» -- это абсолютно чужой мир, населенный абсолютно чужими людьми. Для автора тут все персонажи -- именно «они». Инсектарий.

Дело не в Николае Хомерики, а в том стиле мышления, который окончательно возобладал. «Они» максимально понятны. Деятельность внеположенного, чужого частного человека полностью определяется социальной механикой: «Уж мы-то знаем, чего хотели эти самые большевики!», «Мы-то умные!» Всего-навсего грамматика с прагматикой художественного высказывания, за ними, однако, стоит внутренний строй всего нашего общественного организма.

Удивительно, что за нас наше собственное прошлое гуманизируют чехи. Чем хороши «Хроники обыкновенного безумия» и почему бесподобно хороши «Пуговичники»? Там с пугающей, но и с оставляющей надежду регулярностью предъявляется «человек незнающий» вкупе с «человеком ошибающимся». Автор не дистанцируется от своих полусумасшедших, своих серийно ошибающихся персонажей. Это проявляется, например, в технике повествования. Безумства героев -- непрогнозируемы, непредсказуемы. Это безумства свободных людей, это подарочек от уважающего их свободного же автора, знающего цену человеческой самостийности, которая на деле ничего не стоит, которая иллюзорна: человек всегда от чего-нибудь зависит. Автора, знающего еще и цену человеческому «разумению». За таковым разумением всегда стоит безосновательная гордыня.

Напротив, структура картины «977» предсказуема от начала до конца. Предсказуемы и отдельные реплики, и общая сюжетная стратегия. Это наше прошлое, мы до сих пор внутри, но мы до сих пор с упорством по-настоящему сумасшедшего человека пренебрежительно говорим про себя самих «они». О здесь очевидная грамматическая подмена! Вся наша нынешняя драма топтания на месте и возвращения вспять -- исключительно грамматического происхождения. Нормальные люди не говорят про самих себя «они», при этом им могут быть присущи сколь угодно дикие бытовые безумства, как у Зеленки. Напротив, для одержимых гордецов характерно расщепление психики: «мы» знаем про «них» все! Но тогда сюжет предсказуем, «они» -- скучны, а правда о «нас» вытесняется за пределы публичного речевого пространства.

В этом смысле особенно показателен «Термен». На протяжении всего спектакля муссируется история встречи великого изобретателя с великим же вождем пролетариата. Начинается с мифологической версии: Термен придумал новый музыкальный инструмент, бесконтактный электрический терменвокс. Ленин превыше всего ценил электричество. Узнав про изобретение, Ленин тут же потребовал героя к себе. Термен стоял за его спиной и управлял руками вождя, пока тот извлекал из аппарата божественные звуки. Термен и Ленин на равных, два полубога.

Позже версия корректируется. Лев Сергеевич признается, что он был слишком маленьким человеком, а всемогущему Ленину было решительно наплевать на музыку. Просто Ленин панически боялся за свою жизнь, поэтому разведчик Ян Берзинь поручил сотруднику Электротехнического НИИ Льву Термену сделать банальную сигнализацию. Сотрудник справился. Когда он установил устройство в кабинете, вмонтировав его в ленинский стол, Ленин к столу приблизился -- сигнализация моментально заиграла. Тогда к столу стали по очереди подходить весьма оживившиеся члены политбюро, а один так даже подполз. О чудо, сигнализация играла на разные лады! Так появился пресловутый терменвокс, якобы музыкальный инструмент.

Однако и это не все. Позже Термен признается, что было не так. Враги Ленина хотели Ленина прослушивать. Термену поручили собрать подслушивающее устройство. Парень справился. Подслушка была замаскирована под сигнализацию, которую потом удалось выдать за музыкальный инструмент…

Восторженные американские мужчины и преданные американские женщины рассказывают Термену о том, какой он самозабвенный изобретатель. Термен их осаживает: «Никаких глобальных идей. Мне просто нравится играть деталями…» То есть его многочисленные изобретения -- не «проект», но игра любви и случая.

Ему говорят: «Врете, прибедняетесь! Вы же были одушевлены великим проектом преобразования человечества!» Термен признается: «Я все время что-то изобретал, продавая патенты в Америке, верно. Но единственно для того, чтобы прикрывать своей лояльной активностью своего старого отца, когда-то служившего парикмахером у государя-императора, а теперь доживающего в Советском Союзе».

Вот это постоянное уточнение параметров внутреннего мира, заложенное в драматургии, очень идет к психофизике Ивана Трояна. В начале своей американской карьеры, в 1928-м, его герой представляется совершенно прозрачным для внешнего наблюдателя полубогом, а зато в конце спектакля, через десять лет, перед своим возвращением в СССР, это уже совершенно непонятный маленький человек. Был «как они», становится «как мы». Ни с того ни с сего уезжает из благополучной Америки в опасную Страну Советов на теплоходе «Старый большевик». Доживает там (тут) до 1993 года. Роберт Муг называл Термена своим учителем. Опешившие от неожиданности американские друзья и любовницы подозревали его в сумасшествии.

По-настоящему замечательный финал внешне сдержанного, но внутренне заряженного спектакля. Хочется считывать вот этот нехарактерный для чехов символизм: наше прошлое не страшнее нашего настоящего. Наши отцы, деды и прадеды не глупее, не бессмысленнее, но и не героичнее наших современников. Маленькие непрозрачные люди. Рождаются, живут и умирают. Всегда одно и то же.

Хроники обыкновенного безумия.

За смысл нужно бороться.

Чехи знают.