Антропология вакансий

Андрей Левкин
13 февраля 2008, 16:04

Это будет частная история. Художника Дыбского я знаю лет двадцать, с выставки на Кузнецком Мосту, в 1986-м. Не его самого, а работы. И он тут упоминается не потому, что я его двадцать лет знаю, а потому что стал бы я его помнить двадцать лет, если бы он был не художник? У Дыбского с Вулохом сейчас выставка в Ruarts, и в СМИ появились анонсы этого дела. Но тут не пиар Дыбского (или считаем, что пиар уже осуществлен), а рассмотрение социогуманитарной ситуации.

Так вот, описания: «Вулох – шестидесятник, Дыбский – восьмидесятник. Тем интереснее их сравнивать». Или: «Как и Игоря Вулоха, Евгения Дыбского вдохновляет сама природа». А также: «выставка получила название по серии работ Дыбского – „Translation of Time”, созвучного со словом „трансляция”». Хорошее наблюдение. Это процитировано все, что нашлось в анонсах. Мне-то хватает и факта его наличия, а постоянным специалистом по актуальному искусству я не являюсь. Совершенно не являюсь специалистом по разветвленной системе визуальных искусств и разнородным взаимоотношениям его акторов. Дело в другом.

Дыбский, чтобы конкретно, это хороший абстракционист, вполне европейский, живет в Кельне, делает свои хорошие абстракции и, как теперь выяснилось, отсутствует в контексте контемпорарной российской художественной критики. Но речь не о проблемах актуального искусства. Не слишком интересно рассуждать на тему формирования художественной действительности пакетом художников, которые выставляются в этом качестве. Скучно анализировать их социальную роль и соответствие какому-нибудь Духу Социального Времени. Что может быть интересного во Врубеле или в фаянсовой сантехнике АЕС+Ф? Или те же социальные (как «социальный магазин») «Синие носы»?

Интересно другое. На той поляне, откуда отбираются персонажи, зачисляемые в аутентичные представители художественного Духа Социума, оказывается, очень мало лиц, сертифицированных критикой. Двадцать. Или тридцать. Если по случаю подключат регионы – сорок. Если добавить к ним еще видео-, медиа- и цифровой арт в лице Шульгина, Чернышева и Тетерина, то будет сорок три. Причем видео-, медиа-, цифроарт в список внесут факультативно, уж слишком он замороченный.

Понятно, галереям надо раскручивать своих авторов. Но почему их все-таки так мало? Как литератор, например, я знаю, что уж сотни полторы-две участников конкретного литературного процесса имеются (это без рыночных, без массово-рыночных, без добросовестно заблуждающихся описателей). Да какие две сотни, три как минимум! А художников никак не меньше, чем литераторов. Да, художникам сложнее – у них там галеристы с кураторами и деятельность, максимально приближенная к оргработе. К тому же литераторы своими словами могут сами что-нибудь сказать, а художникам нужны критики и кураторы. Так что их отрасль представляет собой лабораторный вариант того, как сущности выбираются в социум.

Так что все это не об искусстве, а о социуме и его устройстве. Когда лучше гражданам, задействованным в некотором процессе, когда там участников мало или когда много? Вроде бы лучше – когда больше, тогда и разнообразие, и уровень выше, и больше шансов на появление непредсказуемых штук. Да и с рыночной точки зрения: не в том же смысл, чтобы две-три картины втюхать за миллион, надо повышать капитализацию и ликвидность всей поляны. А как, если она выглядит малолюдной?

Скажем, меня в этом году достал своими хлебными досками Осмоловский. Повсюду с ними был: и на «Верю», и в Касселе, и на «Арт-Москве» что ли. Сделался с ними художником года по версии «Премии Кандинского», а сейчас выставил эти же «Хлеба» на «Винзаводе»: вдумчивая резьба по плоским доскам, застенчивое Жостово. Чисто футболист года, интересна именно логика производства таких социальных объектов. Ладно, это для меня Осмоловский чисто фэйк, но не в этом пафос: сложно сказать, как бы я отнесся к тому, что в этой роли оказался любезный мне Гутов. Впрочем, ведь не оказался же?

Тут история не художественная, не рыночная, даже не кураторская. Здесь обнаруживает себя другая институция, которая делает что? Она заполняет какие-то непонятные вакансии, что и является главной заботой общества, живущего на этой основе. Хоть та же Общественная палата как гражданское общество. Но если кто-то занимает вакансию, то из этого не следует, что он какой-то особенно хороший. Внутри самой поляны это никого особо не волнует, рыночного эффекта тоже не даст – разве что галерейщик получит внутреннюю уверенность для того, чтобы пририсовать нолик. Но он бы сделал это и на других основаниях. Та же институция работает и в случае литературных премий, столь же бессмысленных и для рыночного успеха, и для реноме героя. Понятно, что для лиц, имеющих отношение к этому делу, важно закрыть вакансию своим человеком, но это не объясняет тяги к регулярному обозначению и последующему заполнению вакансий. Их в природе нет, они зачем-то создаются.

Тут решается какая-то социальная задача. Сама профессиональная территория учитывается только в той мере, что каждой из них положено какое-то количество вакансий. Ну вот «художник года», «открытие года», «инновация года». Или: за прозу, за поэзию, за все хорошее. В школьной литературе классики тоже непременно закрывали вакансии: один – тяжелую долю простого человека. Другой – его душевные бездны, третий – красоты родной природы. Фактически это антропологическая схема: есть такие-то дырочки, которые должны быть закрыты сякими фишками. Процесс выворачивается, делая заполнение вакансий основным занятием такой цивилизации. Заполнять – в принципе все равно чем, главное – закрыть все дырки, регулярно обновляя эти затычки. Главное, чтобы их было мало.

Получается вывернутый эпиграф к набоковскому «Дару»: в этом году у нас дерево – дуб, птица – воробей, животное – олень. Две позиции не изменяемы, Россия – наше Отечество, и смерть неизбежна, однако ж пока все дырочки заткнуты, то угрозам возникнуть вроде и неоткуда.

Автор – главный редактор «Полит.ру»