О прохождении за колесницей

Елена Чудинова
12 мая 2010, 16:25

В ночь перед праздником была совершена гнусность: в Берлине, в Тиргартене, осквернили памятник русскому солдату. На цоколе появились надписи, сделанные красной краской, цитировать которые лишний раз как-то не очень хочется. Хочется найти тех, кто их нанес, и решительным образом разъяснить, кто, собственно, пошел на другие народы, кто переступил чужие границы, убивая, насилуя и воруя на своем пути. И про Хатынь (которая сегодня известна куда меньше созвучной ей Катыни) рассказать, и про Янтарную комнату упомянуть. А коль скоро напакостили, несомненно, подростки, то еще бы и выпороть заодно.

Но происшествие в Тиргартене как-то странно созвучно мыслям, от которых я никак не могла отмахнуться, наблюдая праздничный парад. Парад прежде невиданный, с красномундирниками британцами в их умопомрачительных, бобровых, кажется, папахах. С поляками при саблях. Молодцы ведь поляки, что приехали. Из трагедии, подобной недавней авиакатастрофе, еще несколько лет назад была бы раздута мощнейшая антирусская истерия. А нынче обошлось. С французами и американцами. Не могу не признать: замечательно умна была затея с общим парадом союзных войск. Мы не должны забывать, что были вместе. Но рядом с главой правительства сидела вполне невозмутимая на вид фрау Меркель. Вели они, судя по выражению лиц, непринужденную светскую беседу. Ангела Меркель, родившаяся спустя девять лет после войны. И я все силилась представить: а что она на самом деле чувствует? Может статься, что и ничего не чувствует, сидит себе, получает удовольствие от весеннего денька и приятного разговора. Немцев дрессировали сколько она себя помнит, у них давно условный рефлекс выработался: а ну, бегите, немцы, сюда, мы вам опять надаем по сусалам! Бегут. Сусала исправно подставляют сами.

Англичане, французы, американцы и русские собрались на Красной площади с простой и всем понятной целью: отпраздновать давнюю общую победу. Но в качестве кого прибыла канцлер Германии?

Сколь бы цивилизованно сие ни выглядело, на самом деле в качестве довольно заметной участницы триумфа, того триумфа, который triumphus. Триумфа в первичном, древнеримском значении слова. От Марсова поля на Капитолий, впереди – магистры с сенаторами, затем – колесница с победителем, запряженная четверкой белоснежных коней, раззолоченная, разукрашенная. Ну а за колесницей – вперемешку с несомыми трофеями – в разодранных одеждах, в цепях – высокопоставленные представители побежденных. По окончании красивого шествия их обычно на скорую руку забивали, как, например, Верцингеторикса, сыгравшего заметную роль в триумфе Юлия Цезаря. Нынче не рубят головы, а размещают в VIP-апартаментах и развлекают светской беседой. Но по сути-то от этого ничего не меняется.

Цоколь оскверненного в Тиргартене памятника на момент торжеств закрыли плакатом с надписью «Мы победили вместе». Это красивая неправда, но это неправда. Победили мы – их.

Мне было двенадцать лет, когда в наш дом впервые пригласили немца. Я очень хорошо это запомнила. Родительский дом, надо сказать, славился хлебосольством. Кого только не звали «на пельмени», лепленные по старым рецептам наших холодных краев. Появлялись то аристократичная варшавянка Анна Болеславовна, то изящная парижанка Кристиан, то двухметровый здоровяк сиднеец Джон Джелл, то маленький Эверетт Олсон из Чикаго, «Шоти Олли», как звал его отец. Даже настоящий бур у нас побывал – профессор Бунстра из ЮАР. А вот немцев не приглашали. Это шло от матери: в 1941 году одновременно погибли ее старшая сестра Катя, двадцатилетняя студентка-медичка, попавшая в санитарном поезде под бомбежку, и дядя Георгий, которому не было и тридцати. Потрясенная двойной утратой, моя бабка слегла с нервной горячкой – несколько недель между жизнью и смертью. Моя шестнадцатилетняя мать, взявшая академический отпуск в университете, выхаживала ее, сама в глубоком полудетском горе. А больше в доме никого не было: немолодого отца мобилизовали в «трудовую армию», сына направили на самую что ни на есть передовую. Ну да что рассказывать – такие истории есть в каждой семье. Так что отец никогда не просил мать о том, чтобы наш дом посетил кто-либо из немецких коллег.

Свой зарок мама нарушила сама. Что-то случилось, душа-христианка в один прекрасный день оттаяла. «Молодой, сам-то не воевал, – смущенно пояснила она. – Поймет ведь, почему Джона пригласили, а его нет. Ему тяжело станет. А в чем он виноват?»

Пришел немец. Я смотрела на него, признаюсь, во все глаза. Решительно ничего злодейского не наблюдалось в этом невысокого роста белокуром молодом ученом.

Быть может, запавшее в детскую память великодушие матери повлияло на меня, когда я формулировала собственный принцип в отношении этой войны: мой ровесник немец передо мной ни в чем каяться не обязан. Мы оба рождены много после.

Глубочайшее мое убеждение: о купной вине народа можно говорить лишь до тех пор, покуда воевавшее поколение не сошло со сцены. Даже не смерть, а уход воевавших на пенсию – точка нового отсчета. Конечно, это правило работает только при одном условии: если историческая вина единожды была безусловно признана.

Но превращать признание вины в процесс, вдобавок – устремленный в бесконечность, не только несправедливо, но и неразумно. Ни собеседника, ни народ – никого нельзя зажимать в угол. Это неизбежно породит противодействие, которое может принять самые неприятные формы.

Меркель пригласили, и она приехала. Поляки могли приехать, а могли дома остаться, Саркози лично прибыть не изволил. Меркель не приехать не могла. Откажись она, это ж представить страшно, что бы поднялось. Ужас, ужас, Германия пытается пересмотреть итоги войны, не меньше. Поди объясни, что никаких ты итогов не пересматриваешь, просто не очень хочешь, будучи рожденным спустя девять лет после войны, условно плестись в условном рубище и условных цепях за бронетехникой победителей.

За русским столом много места для гостей. Но все-таки не очень разумно приглашать шведов на юбилей сражения при Гангуте, татар на годовщину Куликовской битвы, а фрау Меркель – на парад Победы. Ну не их это праздник, как ни крути. Удовольствия он им не может доставить по определению. А виноватить всех перечисленных на самом деле уже давно не за что.

Надо все-таки иметь исторический такт.