Жизнь философии или философия жизни?

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
19 мая 2010, 12:29

Жива ли философия в России? Каково ее место в российском обществе и мировом пространстве? Какие науки в России сегодня подменяют философию? На эти и многие другие вопросы в программе Александра Привалова «Угол зрения» ответил заместитель директора по развитию Института философии РАН Олег Генисаретский.

– Здравствуйте, господа. К высокоумному вопросу о том, что такое философия в России, каково ее место и чего она в ней достойна, нас привлекла совершенно земная история со зданием на Волхонке. Но мы сегодня не будем говорить про здание, а будем все-таки говорить про философию – есть ли она, нужна ли она, возможна ли она. Говорить мы об этом будем со специалистом, с доктором искусствоведения, заместителем директора Института философии РАН по развитию профессором Генисаретским. Здравствуйте, Олег Игоревич.

– Добрый день.

– Несколько лет назад вышла ваша книжка, переписка с Зильберманом, которая прямо так и называется «О возможности философии».

– Да, был такой эпизод.

– Ну, возможна ли философия? Нет, я помню, у Лескова справедливо сказано, что на Руси невозможного нет, значит, возможна и философия. А какие-нибудь более серьезные обоснования для ее реального существования в нашей стране сегодня?

– То, что есть, в обоснованиях не нуждается.

– А она есть?

– Когда оно есть, в обоснованиях нуждается обратное – почему вы думаете, что ее не должно быть. Но, к сожалению, такой вопрос задавать некому.

– Нет-нет, я не думаю, что ее не должно быть. Я хочу, чтобы цвели все цветы.

– Честно говоря, такая умнАя традиция на нашей земле была очень скупа в присвоении этого слова. И философом считался Константин – один из создателей славянской азбуки и еще очень ограниченное число людей. Но с тех пор, как появились университеты, завелись на Руси богословские всякие заведения, это слово стало расхожим. Но, тем не менее, история мысли непрерывна.

– Много чего было на нашей с вами земле в прошлые столетия, чего сейчас мы как-то не наблюдаем. Сегодня как дела?

– Ведь это вопрос о том, по каким критериям мы оцениваем профессионализм или непрофессионализм. Мы будем говорить по дипломам, по местам работы, по книгам?

– Олег Игоревич, если мы будем говорить про те полубатальоны...

– Вот-вот.

– ...которые ежегодно издают кафедры философии...

– Вы знаете, когда мне задают такой важный и популярный сегодня вопрос, а есть ли востребованность, так сказать, на философию, то я начинаю сразу вспоминать знаменитые «социальный заказ», «общественные потребности». Можно, конечно, и в этом рыночно-экономическом ключе смотреть на мысль как таковую и на философию в частности. Но это отнюдь не единственный и вовсе не обязательный взгляд, потому что... Давайте посмотрим на это дело по заявительному принципу.

– Хорошо. Совершенно неожиданное в устах философа замечание. Ну, давайте по заявительному.

– По заявительному принципу у нас налицо Российское философское общество, уйма журналов, причем не только «Вопросы философии». Много журналов, не называющихся философскими, но публикующих переводы или тексты философские, где по факту и по вкусу мысли, бесспорно, она присутствует. Поэтому я не вижу тут... и не испытываю даже неудобства от того, что сам я по первичному образованию инженер-электрик, Инженерно-физический институт кончил, по диплому искусствовед, а оказался вот вместе с вами на передаче на тему о философии.

– Ничего страшного. Человек, который у меня вызывает наибольшую симпатию из всех, кто награждается словом «философ», господин Сократ, покойный, он тоже по профессии был солдат вовсе. Ничего страшного.

– Поэтому это, в сущности, вопрос о нашем отношении (мы существа разумные, наделенные разумом) к уму, к мысли. Уж если какой вопрос сейчас бы задавать, так это – востребована ли мысль вообще как таковая? И такие ее стороны, как понимание, мышление, знание, воображение и ряд других высших способностей интеллектуальных. Да?

– Я думаю, что они востребованы не больше и не меньше, чем в другую какую-либо эпоху в среднем. Тут ведь вопрос другой – как сегодня принято считать, что можно не знать азов? Это тоже всегда было, но сейчас это особенно очевидно. Все мы пользуемся сотовыми телефонами, один из десяти тысяч не скажет вам даже примерно, на каких принципах эта маленькая штучка работает, и никого это не смущает. Точно так же никого абсолютно не смущают вопросы основания знания – что есть понимание, что есть умозаключение. Никого абсолютно не волнует.

– Если оно есть в наличии и пользовать комфортно и удобно… Все, что естественно, то незамечаемо. Мы не видим света, мы видим друг друга в свете, и покуда воздух чист, нет вопроса, мы дышим просто.

– Насколько чист воздух, насколько удачно мы рассуждаем?

–Воздух, так сказать, отдает известной субстанцией, которая плавает легко.

– Что делать будем? Можно ли что-то сделать?

– Я каждый раз этот вопрос задаю себе и другим, когда слышу призывы к тому, чтобы у нас была умная экономика, умная власть, что нам нужно строить умные дома и города.

– Это не призывы, это мечтания.

– Мечтания. Мечтания, хотя бы дающие повод задать вопрос: а вы ум в каком смысле имеете в виду? То есть какой? Давайте тогда попытаемся с вами даже не разобраться, а хотя бы общие точки соприкосновения установить по этому поводу. Потому что иначе, знаете, можно бесконечно говорить о трудностях реформы судебной системы или в построении правовой политики. Но если изначально и очевидно не принимается в расчет, что в основе лежит правопонимание, что право – это интеллектуальная реальность, это законы, это примерно по сложности работа, как математические теоремы доказывать. И что вообще это существует в уме или, по крайней мере, твердо на нем основывается. Там, где это хотя бы ради приличия не признается, все разговоры о каких-либо реформах – это даже не лукавство.

– А я даже спорить не буду, я просто спрошу. А там, где это признается? Вот давайте мы с вами сейчас сделаем вид, что мы все российское общество и мы это дружно признали, и что?

– И тогда должен быть... Вот как у нас была десятилетка стратегического всеобуча, десять лет назад все начали писать стратегии, строкать – государственного, федерального уровня, губернского. Теперь это студент третьего курса какого-нибудь менеджерского факультета в принципе вам настрокает любую стратегию. То есть это стало массовым занятием и исчерпало отчасти себя. Если мы хотя бы на словах признались, значит, это будет всеобуч.

– И как только мы это признаем, начнется, пусть косо, криво, как со стратегиями...

– То есть должна была бы начаться.

– Да. Должна была бы начаться какая-то умственная, потом обучательная деятельность, это вошло бы в обиход и что-то изменилось.

–  Да. И в частности, раза два это даже возникало у нас в послеперестроечные времена, например, когда возник курс граждановедения в школе. Но он потом быстро исчез.

– Ну, это опять какой-то ноуминализм. Извините меня за то, что я употребляю слова, которые мне не свойственны.

– Это хорошо даже.

– Вы думаете, если в школе было сказано, что люди занимаются два часа в неделю граждановедением, они что-то новое узнали? Были те же самые учителя, что и прежде, которые говорили то же самое, что и прежде.

– По опыту муниципального консультирования, которым мне когда-то приходилось заниматься, мы установили, что когда выезжаешь на семинар обучающий – пять дней или неделю – куда-нибудь, в какой-нибудь город или муниципию, то за этот срок разучивается один термин, одно слово.

– Одно слово.

Да, или одно словосочетание. Это что значит? Его надо обкатать, попытаться применить в родительном падеже и в именительном.

– Подождите, Олег Игоревич, но в таком случае десятилетия мало будет, если вы за пятидневный семинар будете вталкивать в головы слушателей одно слово…

Это условно.

– …они все равно через два месяца вашего отсутствия разучатся.

– Вы знаете, все-таки память у людей есть, и когда возникнет нужная ситуация, он его применит.

– Хорошо, хорошо. Давайте вернемся к парадному термину «философия» просто для того, чтобы осмотреть ландшафт России. Значит, есть два факультета, насколько я понимаю...

– Нет, два института философии московских. Академических.

– Два института философии, несколько факультетов при крупнейших университетах и бессчетное количество кафедр...

– Во всех высших учебных заведениях. А также Российское философское общество, журналы, порталы и несколько независимых образовательных.

– Все это вместе составляет некую систему?

– Нет, про систему я бы не говорил в современной такой словесности международной. Можно ли говорить о сообществе? Некоторые говорят, что нет, поскольку оно разрозненно. Я думаю, что говорить можно по некоторым общим признакам родовым. Кроме того, они посещают конференции, семинары...

– Читают иногда друг другу публикации.

– Иногда, но редко.

– Ну, чукча не читатель, чукча – писатель, это понятно.

– В основном да.

– А как это все сказывается, все это – хорошее, плохое сообщество – как оно сказывается на жизни страны? Сказывается ли хоть как-нибудь?

– Вы знаете, у нас два дня назад в Институте философии было такое знаковое событие под названием «Философия и журналистика». По случаю дня рождения Краевского, Союза журналистов... И философы собрались на эту тему поговорить.

– Занятно.

– А там был для этого повод. Поскольку мало того, что основатель индустрии журнальной, он еще выпускник философского факультета Московского, тогда еще Императорского, университета. Был повод. И в конце концов все свелось к двум вещам, как я услышал, по крайней мере. Первое. Это вспоминали журналисты в основном своих профессоров – гуманитариев и философов – и кто на кого оказал какое влияние. Общая интонация была, что оказало влияние. Немалое. И второе, чем, к сожалению (это, по-моему, господин Третьяков сказал, если мне память не изменяет), страдает наша журналистика – отсутствием ссылок на российские интеллектуальные авторитеты. А раз ссылок на имена, значит, на какие-то мысли и произведения. При этом ощущается потребность в этом.

– Ощущается потребность со стороны некоторых...

Со стороны некоторых, да.

– ...некоторых пишущих, вряд ли кого-нибудь еще.

– Я бы немножко с другого конца попробовал к тому же приступить.

– Прошу вас.

– Я считаю и готов это всячески аргументировать, что университетская академическая традиция европейская, которой, слава тебе, Господи, уже за две тысячи лет, по крайней мере, а может быть, и больше, что это одна из таких основополагающих традиций европейской культуры, а стало быть, и общественной жизни. И что вообще всякие покушения на нее в той или иной форме есть просто акт варварский в прямом смысле этого слова. Другое дело, что, скажем, в англо-саксонском мире бОльшую роль имеют университеты, а в России – по модели германской – бОльшее значение имела академия. Если кого-то не устраивает положение дел в Российской академии наук, то это вопрос академического менеджмента. Если кто-то из этих великих менеджеров, кто посягает на ее существование, готов предложить адекватную модель, то она должна быть рассмотрена и оценена. Но пока со стороны корпоративного мира и бизнес-мира, который так углядывается за этим всем, не видно ни одного разумного предположения относительно новой, более эффективной модели управления. Если речь идет о менеджменте, тогда давайте разговаривать о методах и эффективности управления. А то, что это фундаментальный институт европейских традиций, то не выглядите жителями Зимбабве, господа.

– Ну, во многих других отношениях не стесняемся, чего мы здесь будем стесняться.

– Это, конечно, не будем. Но это вопрос о принципиальном отношении.

– Тут я с вами спорить не стану, потому что на самом деле важна и вторая сторона. Даже приняв все ваши упреки, эти люди могут сказать: замечательно, да, мы больше не будем изображать из себя дикарей, вынем кольца из носа, но а где ваше воздействие? Например, вашего философского сообщества?

– Да.

– Я не знаю, нужно ли современное философское сообщество России, но твердо понимаю, что России сейчас бы позарез нужен просто Сократ, который ходил бы по улицам и говорил, что хорошо и что плохо. Вы делаете что-нибудь подобное? Да вроде бы нет. А почему?

– Во-первых, это не совсем так по факту.

– Что «это»?

– Я как читатель и посетитель книжных магазинов могу сказать только одно: именно такая самая крутая (выражаясь молодежным языком) философская, переводная в основном, богословская и философская психологическая литература исчезает в течение двух недель или месяца. Да, мне возражают, что это очень маленькие тиражи. Конечно, не сравнить 300-тысячное экземплярное издание собрания сочинений Канта в 1930-е годы с теми тиражами, которые сейчас, но тем не менее. То есть спрос этот налицо. И это покупают, и это читается и обсуждают. И выросло поколение уже молодых людей, которое выучилось.

– Замечательно, вы говорите об очень узкой части этого поколения.

– Что значит «узкой»?

– Вот, я как раз спрашиваю про то, есть ли какое-то воздействие всего этого на более широкие круги, которые читать вообще разучиваются, они уже даже Акунина читают не так, как прежде.

– Есть, есть такое. Поэтому у меня есть теперь отдохновение в московской жизни – мы с моим коллегой и другом Олегом Борисовичем Алексеевым ведем радиопередачу на «Финаме». И сейчас у нас новая серия будет так и называться «Беседы о философии и практике» с целью, чтобы состоялась встреча философствующих практиков с практикующими философами.

– Замечательно. А это в реальности происходит или только у вас на «Финаме»?

– В реальности я знаю, что на философский класс Александра Моисеевича Пятигорского, который он вел в Лондоне, раз в месяц из Москвы летала довольно большая группа товарищей. Причем в основном из бизнес-мира.

– Ну, не из бизнес-мира раз в месяц в Лондон не полетит.

– Неважно, на московский. А потом, зачем же нам весь?

– Так весь и не надо.

– Вот я про то и говорю.

– Нужно, чтобы воздействие проходило, просачивалось.

– Да. Привлекательность. Я согласен с тем и, собственно, поэтому и оказался в этой должности по развитию, что какие-то дополнительные меры по увеличению привлекательности, ну, просто по уровню осведомленности о тех…

– О том, что сегодня работает.

– О том, что работает. Во-первых, нужно просто знать... ну, например, самая простая вещь. Ни для кого не секрет, что сейчас поколение шестидесятников, не тех, которых по телевизору показывали, как поколение, оно сходит с нашей исторической сцены по естественным причинам. И очень мало от кого остались, скажем, видеоматериалы. Я пока не увижу человека, не услышу его живым ухом, не понимаю половины того, о чем он пишет. Может быть, особенность, но тем не менее.

– Нет, это особенность вообще всей этой части познания гуманной.

– Живая коммуникация, живое слово, живая мысль, присутствие. Поэтому, конечно, спросите вы не меня, а даже пять из десяти знакомых, попросите назвать десятку философов. Я не сторонник рейтингования какого-то, но, тем не менее, кого вы читаете?

– Олег Игоревич, вы совершенно правы.

– Есть простые вещи таки.

– Постоянно натыкаюсь в Сети на такие вот вопросы. И что же я читаю в качестве ответа? То есть постоянно, по меньшей мере половину, обычно две трети десятки, занимают исключительно телекомментаторы.

– Совершенно верно.

– Никаких других философов сегодня Россия не видите, не знает. Вопрос, хочет ли, но это отдельный вопрос. Как бы так сделать, чтобы увидела?

– Знаете, сейчас, в связи с кончиной Александра Моисеевича Пятигорского вышеупомянутого, в YouTube выложилось (сейчас для всех доступный жест) сначала три, потом пять, сейчас около десятка лекций. Там за неделю десятки тысяч перевалило.

– Замечательно.

– Просто потому, что это живое слово.

– Простите, а кто мешает-то? YouTube общедоступен. А почему мы этого не делаем?

– Ну, правильно. Что касается...

– Мы ждем, пока кто-нибудь еще помрет?

– ...этого автора, были предприняты некоторые усилия, в том числе институтом корпоративного развития, по приглашению и съемке. Эти материалы должны быть. Сняты были два фильма на канале «Культура» про Пятигорского, Мамардашвили – больше мы ничего не знаем такого на этом уровне. В Риге и где-то. Он был готов. Но сейчас пока еще, слава Богу, некоторые, многие из значительной части шестидесятников-семидесятников живут, здравствуют и способны еще не просто передвигаться, еще и...

– Чем-то шевелить.

– ...и говорить. Так это надо просто делать.

– Олег Игоревич, а почему же, скажем, в вашей новой должности...

– А вот мы и собираемся.

– Позвольте предложить помощь нашего канала. Мы готовы в любую секунду.

– Я готов всячески этому способствовать. И вообще, мне кажется, ряд мемориальных, меморий персональных, не в смысле воспоминания об ушедших, а просто рассказы. Например, был на физическом факультете МГУ с 1964 года студент-физик Игорь Алексеев, организовал тогда философский семинар, и в нем в свое время участвовали в качестве молодых начинающих еще Юрий Николаевич Давыдов, Гайденко Пиама Павловна, Хажева. Потом организовалось еще что-то, еще что-то. И когда начинаешь узнавать, кто там был, и смотреть длинную историю, оказывается, эти потоки перетекающих друг в друга семинаров, конференций, работ совместных, борьбы вплоть до смертельного боя – это безумно интересная история, если не детективная просто. И вот это все где-то пропадает.

– Если позволите, с другой стороны. Вот то, что вы наблюдаете в философском сообществе России сегодняшней, в какой степени это часть философского сообщества мирового? Вообще есть ли оно?

– Это вопрос больной для многих, болезненный для других или вообще не значимый для третьих, но он существует и очень сильно напряжен, я бы сказал. Соответственно, две точки зрения и два класса инициатив. Помимо участия в международных конгрессах, где просто по статусу каждая делегация имеет переводчика, вообще это способ существования в иноязычной среде. Должна ли русская философия присутствовать там, ну, допустим, в Европе, к примеру, или где-то еще? На русском языке или на языке той страны, где вы это проводите? Тут поколенчески дифференцированная ситуация. Сейчас выросло молодое поколение интеллектуалов философствующих, которое...

– Щебечет по-ихнему.

– ...да, изначально, во-первых, знающее классические языки, нужные для оных занятий философских, во-вторых, один и не один нынешний. Это одна стратегия, если угодно, или способ. Перевод, понятное дело, перевод – это другой. Но есть наш вопрос, почвенный, так сказать, тектонный, все-таки русский мир, говорящий и думающий на русском языке, развивает свою воленс-ноленс, свою мысль.

– Это правильно, но это никогда одно другому не мешало.

– Не мешало. Поэтому я думаю, это вопрос прежде всего, конечно, выбора самого автора и мыслящего существа по имени человек. А во-вторых, те, кто этим занимается, должен сделать какие-то надлежащие ставки.

– Последнюю минуту нашего слишком короткого для философов разговора банальный практический вопрос: а вот те батальоны, в сущности, политологов, которые выпускают факультеты философии каждый год...

– Нет, не философии, сейчас факультетов политологии больше, чем философии.

– Это кому-нибудь надо?

– Знаете, лишь бы мысль завелась. Если она там заводится... К сожалению, эти все новоделы... Все науки различаются радикально, есть у них за собою тысячелетняя традиция, или занятия даже – медицина, педагогика – и новоделы. Новоделы быстро умирают. Быстро возникают и быстро умирают. То есть, по моему ощущению, по крайней мере, по тому, что я знаю, что с аспирантами происходит потом на этих факультетах, это один из самых консервативных и догматических родов занятий, которые у нас завелись.

– Политология?

– Да. Я бы даже позволил себе сказать – туповатое.

– Вот видите, таким образом, судя по тому, что сказал наш сегодняшний гость, все пешки будут расставлены на клеточки в соответствии с традициями времени: философия древняя, она выживет, новоделы... ну, как Бог даст, а скорее всего, нет. Всего вам доброго.

Архив передач "Угол зрения"