Воспарение бывшего человека

Москва, 20.09.2010

Роман «Остромов» и его время

Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя.

Вагинов

1.

Жизнь была разная.

Премьер-министр сделался сапожником, шеф жандармов консультировал чрезвычайку, обер-прокурор Святейшего Синода редактировал справочник «Возрождение и развитие промышленности, торговли и финансов СССР», самый грозный из белых генералов читал лекции красным командирам и снимался в кино в роли самого себя; графиня Шереметева давала балы в своем прежнем особняке на Воздвиженке, народный комиссар просвещения спорил с бритым и женатым митрополитом о том, кто из них произошел от обезьяны, десять тысяч помещиков по всей России проживали в своих имениях; праздничными днями были День низвержения самодержавия и День Парижской Коммуны, Вознесение и Духов день; второй человек в партии, организатор революции и победы в гражданской, пугал комсомольцев, проезжая мимо них в открытом автомобиле с каким-то священником, отцом Павлом, которому разрешил ходить на работу в советское учреждение в рясе; подозрительных лиц сначала отпускали из заключения под честное слово не бороться против народной власти, потом расстреливали, потом оставляли под стражей до всемирной победы трудящихся, потом разрешали уходить из тюрьмы домой на выходные, потом давали ссылку, потом опять расстреливали; издавали море газет и журналов для пролетариата на всех языках, открывали современные крематории, надеялись на германскую революцию, благодетельствовали китайцам, учили в школе, что война 1812 года была в интересах английского капитала, а Наполеон – явление сравнительно прогрессивное; ужесточали цензуру, но все-таки издавали Фрейда, Пруста и Победоносцева; жизнь, повторяю, была разная, и потому издателя «Протоколов сионских мудрецов» четыре раза арестовали и четыре раза выпустили, зато премьер-министра, в дальнейшем сапожника, не выпустили и казнили; статую Свободы в Москве открыли в 1918-м, последний храм достроили и освятили через три года, а когда в апреле 1925-го умер Патриарх Тихон – московские заводы провожали его траурными гудками.

Этот мир был недолговечен, и когда он погиб, то забрал с собой всех: тех, кто был уверен, что все только начинается – и ошибся, начиналось, да не для них; тех, кто думал, что все уже давно кончилось, и тоже ошибся, все продолжалось, а общий конец был еще впереди. Они редко терпели друг друга, чаще отчаянно враждовали, эти старые и новые, - но ни тем, ни другим не приходило в голову, что настоящий исторический слом будет дальше, что они действуют вовсе не в первой главе повествования, которое можно любить или ненавидеть, но в коротком к нему послесловии, и то, что они приняли за катастрофу, прокляв или обожествив ее, была никакая не катастрофа, а так, легкое колебание воздуха перед окончательной бурей, да и сами они – совсем не противники в борьбе классов, не антихристовы слуги и не прислужники угнетателей, а просто очень несчастные и очень близкие, в сущности, люди, которых лет через десять, а то и раньше, одинаково убьют или отправят туда, где уже нельзя будет спорить, кто прав - тот, кто низверг самодержавие, или тот, кто вознесся.

2.

Дмитрий Львович Быков за последние десять лет написал два романа о русском двадцатом веке – «Оправдание» и «Орфография», - и замечательны оба, но третий, под названием «Остромов, или Ученик чародея», оказался интереснее всех. История плута, фантастика, сатира, воспитание героя, христианская аллегория, бытовая драма, приключения советских мистиков, публицистический трактат, любовная сказка и филологическая игра – все это там есть, есть и много другого, не сводимого к жанру. Но прежде всего, это книга о свойствах послереволюционного времени, выгоревшего так стремительно, что нынешнему человеку не осталось почти никакой памяти о его вкусах и запахах, плотности и цветах.

В Ленинграде живут мальчик Даня и девочка Надя, они – бывшие. Вокруг них многих таких же бывших - стариков, недобитых буржуев, аристократов, - еще живущих только потому, что власть смотрит сквозь пальцы. Их, отвергнутых, собирает вокруг себя эзотерик и масон Остромов, собирающий с них последние деньги и обещающий взамен чтение мыслей, управление тонкими сферами и левитацию. Но его волшебство оказывается фальшивым, а ГПУ, следящее за визионерствующей контрой, решает за нее, наконец, взяться. Тем не менее, даже репрессии могут по-своему освободить, а поддельная мистика – научить летать, и мальчик, всерьез поверивший в жулика-учителя и не заметивший своей эпохи, на самом деле узнает тайную науку, которой нет. Правда, на этом пути он должен еще потерять девочку.

Литературная генеалогия Быкова легко узнаваема и разнообразна.

Остромов – таинственный авантюрист, маг, прохвост, - главный герой раннесоветской литературы, Бендер, Воланд и Хулио Хуренито. Перепутанное, трагикомическое, цирковое время точнее всего проявилось в фигуре то ли демона, то ли лжеца, чьи дурные намерения невольно приводят к благим результатам, чья шальная жестокость и склонность к аферам выглядит почему-то столь обаятельной – так же, как сами 1920-е, кровь и корысть которых не пахнут, как в конце 1930-х или в 1970-е. Борис Васильич Остромов, придумывающий на ходу заклинания – а те вдруг действуют, призывающий духов, размахивающий мечом из театрального реквизита – а духи являются в виде оперов, и мечи революции опускаются на невинные головы, так вот, этот одновременно лукавый и простодушный Остромов – законное продолжение консультантов и турецкоподданных, лжепророк, хорошо подходящий тому уникальному моменту в русской истории, когда почти каждый пытался что-нибудь проповедовать, и почти все ошибались, а то и сознательно дурили голову ближнему.

Но виден здесь и Достоевский – в торопливых и запинающихся идейных спорах, во вторжениях в действие иронизирующего рассказчика, в поисках добровольного страдания у одних, в пляшущей истерике у других. Виден Розанов – в убежденности в том, что жизнь если чем и скрепляется, то только мелким, бытовым теплом, что человеку нужно одушевленное мещанство, что он весь раскрывается в робких, дурацких и унизительных даже подробностях, мусорных, стыдных деталях, за которыми – чудо и Бог.

Виден Вагинов, все сюжеты которого – именно о гибнущем барско-советском Ленинграде, по заросшим травой мостовым которого бродят юродивые интеллигенты, коллекционеры ненужного. Виден Честертон – в персонажах-метафорах и вероучительных парадоксах. Наконец, «Доктор Живаго» - в поэтическом отношении к прозе, в неожиданных встречах, в апологии избыточно сложной, и потому уничтожаемой миром личности, в ощущении легкости, быстрого и нежного ветра, который так чувствуется в «Остромове», хоть это и длинная, полная рассуждениями и отступлениями книга.

Но, помимо классического окружения и влияния, этот роман полон и любимыми мыслями самого Быкова: нет на свете большей пошлости, чем самодовольный «эстетизм»; массовый, государственный, вообще созвучный времени пафос может состоять только из дурных общих мест, и чем сильней ощущение своей правоты, тем ниже падаешь; драгоценное – это излишнее, рационализмом прикрывается деградация, и каждый раз, когда кем-то изобретается формула общественного блага, неважна какая, – понадеявшихся на это благо утягивает в яму жестокого упрощения; затейливо устроенный человек вечно ощущает себя виновным перед варваром, но это ловушка, варварству не нужно искать оправданий; выставляемая напоказ простота – не более, чем блатное хамство, выставляемая напоказ доброта – худший из пороков; нам то и дело предлагают выбрать из двух зол, но выбирать из них не надо, они специально работают в паре; Россия – мучительна, Россия – это то ли испытание, то ли наказание, а на самом деле изнурительная бессмыслица, самовнушенный ад, о котором нечего думать и от которого нечего ждать:

Он ожидал воя, угроз, проклятий, - но вслед ему веяло лишь крайним, непробиваемым равнодушием, которое одно и таилось под всеми этими соитиями, зверствами и вишневыми садами; равнодушием такой пустынной пустыни, что самая мысль о мысли смешна на ее грязно-белом снегу.

Все это правильно, но проблема сочинений Быкова связана как раз с точностью его соображений, она – их художественное следствие. Дело в том, что в «Остромове» слишком много автора, и он – слишком умен. Двадцатилетний мальчик, его подруга, наставляющий их в эзотерической мудрости прохиндей, второстепенные персонажи (их прототипами служат сплошь литераторы - Грин, Черубина, Волошин, Кузмин, Тиняков, Шкловский), - все они глубоки и остроумны, как Быков, стилистически сродни Быкову, у них те же переживания, что и у него. Они говорят, словно вторя друг другу, продолжая авторскую мысль, авторскую интонацию в разных видах, из разных углов. Несомненно, «мадам Бовари – это я», а Каренина – это Лев Николаевич, но писателю бывает нужно и самоуподобление Максудову из «Театрального романа», который, совершенно забыв о себе, просто смотрит на таинственную коробочку, в которой что-то происходит, двигаются люди, идет снег, - смотрит и записывает то, что видит. Быков, кстати, умеет и это – в «Остромове» много сцен, словно подсмотренных, а не придуманных, и читатель верит им безоговорочно, живет ими, а не только замыслом, выводом, главенствующей идеей. Но затем автор как бы спохватывается и возвращается в привычную ему роль всемогущего и всезнающего демиурга, постоянно объясняющего что-то и сквозь своих героев, и во всякой паузе, в каждом антракте. Роман Быкова, безупречно выстроенный, увлекательный, бездну ценных замечаний в себе содержащий – это шестьсот страниц длящийся разговор с ним самим, с ним, а вовсе не с ленинградскими бывшими, жуликами-масонами, влюбленными или чекистами, он один там – подлинный герой, говорящий в тексте всеми голосами. Плохо ли это? Должно быть. Но «Остромов» от этой литературной диктатуры не становится хуже – видимо, потому, что Быков сам до того интересен, силен, содержателен, что читатель вполне обходится и его монологом, без писательского полуотсутствия, без вытеснения автора полифоническим веществом.

И это тем более несущественно, что самое главное в его романе – не жанр, образ или сюжетный двигатель, но точно поставленный этический вопрос. Вопрос тем более важный, что двадцатые годы – если рассматривать их как драму, - имели дело именно с ним (и в этом смысле Быков сочинил книгу все-таки о том времени, а не только лишь о себе). И вся ходящая по кругу рефлексия, все комментаторские и публицистические кружения, постоянно мешающий действию назойливо-менторский тон – все эти антироманные приемы оказываются уместными для того, чтобы выяснить, как все-таки на него, на вопрос этот проклятый, ответить.

Жизнь была разная, но стала невыносимая. Мальчик Даня и девочка Надя, пойдя за учителем и обучаясь волшебству, которого нет, проваливаются в советский ад, сталкиваются с корежащими жизнь обстоятельствами, практического ответа на которые не существует. Как поступить, когда все потеряно, что делать, когда делать нечего? – ковать из себя сверхчеловека, убивая, как в зубоврачебном кабинете, мышьяком нервы, поднимаясь все выше и выше над мясом, над горем, над сантиментом? Или, напротив, упасть, умалиться, смириться, не бояться быть жалким и жалобным, страдающим и сострадающим? Что верней: «никогда и ничего не просите» - или «просите, и дано будет вам»?

Двадцатые годы, одержимые чувством «преодоления», отказали второму и выбрали первый вариант. Надо признать, что в этом решении, выводимом из всех несуществующих тайных наук и прямо противоречащем христианству, есть большая биологическая правда. Всякий, кто прожил на свете дольше первого класса школы, знает, как упорно человеческая природа, человеческая органика тянет к ледяной морали отстранения и превосходства. Гора с готовностью идет к Магомету: в жизни дается тому, кто не берет, открывается тому, кто закрыт, греет того, кто холоден, везет тому, кому ничего не надо. Подчиняясь этому нехитрому принципу, и без эзотерики, без посвящений Остромова - огромными шагами большевика с картины Кустодиева идешь к совершенству, а потом уже и не идешь, а летишь, как герой Быкова. Жулик-масон, обманывая, не обманул - в мире и правда есть магия, и магия эта – гордыня.

А для девочки Нади гордыни нет. Пожалев на допросе якобы избиваемую за стеной воровку, она предает мальчика Даню, пожалев Остромова, она сходится с ним в ссылке. Раздавленная этой жалостью, она может только «гладить, утешать и шептать бессмысленные слова – под пензенским стеганым одеялом, в уюте, в ничтожестве». Но она же - и Богородица из «Зари-заряницы» Федора Сологуба, то и дело звучащей в романе, Богородица, которую деревня гнала и бранила - а она в ответ спасла село от гнева Ильи-пророка. Любовь, лишенная всякого чувства высоты, справедливости, правоты, собственного достоинства, любовь, устроенная, вопреки Горькому, по принципу «рожденный ползать летать не хочет» - вот та этика, на которой настаивает Быков. И это, конечно, этика христианская.

Да, да. Плакать, каяться, уничижаться, жалеть. Бог для тех, у кого нет ничего другого.

Нечего и говорить, что мальчик Даня, пройдя искушение выдуманным, но от этого ничуть не менее действенным волшебством, перестанет летать и последует этой же грустной дорогой. Время бывших людей, время очаровательных жуликов, комиссаров народного просвещения и бритых митрополитов закончится. Смерть съест всех – и низвергнувших самодержавие, и отказавшихся возноситься.

3.

Жизнь была разная, а сделалась одинаковая.

Единственным образом, единственным типом, господствующим теперь в России, стал улыбчивый, гладкий, лощеный господин, у которого нет внутренних органов, болезней, пожилых родственников, оторванных пуговиц и тоски. Этот «глобальный русский», возникший почти через сто лет после летающего пролетария, тоже занят тем, что непрерывно перемещается по миру, от одного удовольствия и позитивного опыта к другому, и если работает – хотя он, конечно же, никогда не работает, но зато все время изображает деятельность, динамичность, - словом, когда он работает, то вокруг него обязательно видна техника фирмы Apple, она разложена у него на столе и заманчиво блестит, помните, ее еще рекламировал Маяковский: «Ни гуда, ни люда! Одна клавиатура - вроде Ундервуда», «Подносит к уху радиофон. Прошу – Иванова Десятого!». Поработает – и снова летать, летать. Туда, где успешная самореализация расширяет горизонты новых возможностей.

И несчастному бывшему человеку, у которого нет никаких, ну решительно никаких возможностей, но зато есть внутренние органы и тоска, человеку, который ворочается под пензенским стеганым одеялом и, сам себя утешая, шепчет бессмысленные слова, кажется, что Иванов Десятый, с его клавиатурой, радиофоном и загадочным словом «технопарк», - пришел навсегда. Что он никогда не умрет и его блестящая техника никогда не сломается. Что горизонты новых возможностей, все, как на подбор, успешные и глобальные, - неизбежны, как германская революция, прогрессивны, как Наполеон, современны, как крематорий, и вечны, как промышленность, торговля и финансы СССР.

Но только это ошибка. Мир летающего Иванова Десятого, преодолевшего все свойственные бывшему человеку несовершенства, не бесконечен. И то, что представляется нам сейчас первой главой какого-то нового, величественного повествования, а точнее, первыми секундами какого-то глупого рекламного клипа, - окажется всего лишь ярким, мельтешащим, калейдоскопическим послесловием к старой жизни, прожитой в уюте и ничтожестве, под стеганым одеялом. А затем – смерть съест нас всех. И тех, кто плачет, уничижается и жалеет, и тех, кто, гордыни ради, выбрал очередное фальшивое волшебство.

Напрасные рыданья, напрасные моленья, - гневлив пророк Илья.
Не будет состраданья для грешного селенья - конец его житья!

Ночь будет долгая-долгая, темная-темная, - как сказал, умирая, Патриарх Тихон.

Но если девочка Надя попросит, то нас простят.

У партнеров




    О подходах к цифровой трансформации металлургических предприятий

    Курс на цифровизацию металлургических предприятий сохранится и в 2020 году. Такие лидеры отрасли, как «Норникель», «ММК», «НЛМК», «Северсталь», «Евраз» уже начали реализовывать инвестиционную программу и делать конкретные шаги к цифровому будущему

    «Норникель»: впереди десять лет экологической ответственности

    Компания впервые представила беспрецедентную стратегию на десять лет, уделив в ней особое внимание экологии и устойчивому развитию

    Мы хотим быть доступными для наших покупателей

    «Камский кабель» запустил франшизу розничных магазинов кабельно-проводниковой и электротехнической продукции

    «Ни один банк не знает лучше нас, как работать с АПК»

    «На текущий момент АПК демонстрирует рентабельность по EBITDA двадцать процентов и выше — например, производство мяса бройлеров дает двадцать процентов, а в растениеводстве и свиноводстве производители получают около тридцати процентов», — говорит первый заместитель председателя правления Россельхозбанка (РСХБ) Ирина Жачкина
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Курс доллара: следующая неделя может стать самой важной в этом году
      Инвесторов тревожит состояние торговли и намеки на слабость американской экономики. Результат – ослабление американской валюты и худшая с октября неделя.
    2. Экспериментальый налог платят четверть миллиона человек
      Госдума РФ распространила эксперимент по взиманию налога с самозанятых еще на 19 регионов России. До сих пор он проходил в четырех, включая Москву
    3. IPO Saudi Aramco: эйфория быстро закончится
      Государственная нефтяная компания Саудовской Аравии провела долгожданное IPO. Только перспективы акций не кажутся экспертам радужными.
    Реклама