Фарисейский закон

Москва, 29.11.2010
По аналогии с законопроектом «О полиции» 1 декабря на всеобщее обсуждение в интернете будет представлен проект федерального закона «Об образовании». Насколько хорошо подготовлен законопроект? Как проходит реформа образования и может ли учительское сообщество бороться с административным произволом? Оправдан ли курс на уравнивание школ? На эти и другие вопросы Александра Привалова в программе «Угол зрения» ответил директор Центра образования №109, заслуженный учитель России Евгений Ямбург.

Кадр телеканала «Эксперт»

— Здравствуйте, господа. Продолжаем обсуждать проект закона об образовании, ну, и более широко то, что происходит в российском образовании вообще. Сегодня у нас в студии директор Центра образования №109 города Москвы, заслуженный учитель России, доктор педагогических наук, членкор Академии образования, лауреат премии «Русского репортера» «Самые авторитетные люди 2010 года» Евгений Александрович Ямбург. Добрый день.

— Добрый день.

— Вы же, насколько я понимаю, успели прочесть законопроект?

— Да. 400 страниц добросовестно.

— Вы очень трудолюбивый человек. Какое у вас впечатление от этого труда?

— Во-первых, это, конечно, никакой не закон. Если говорить откровенно, это материалы к закону. Там есть идеи, есть какие-то положения, но назвать это законом пока нельзя. Скорее всего, это те материалы проекта, которые обсуждать, обдумывать. В таком виде он, конечно, не может быть принят ни по форме, ни по содержанию.

— Если я правильно понимаю, именно этот массив текста будет с 1 декабря предложен на всенародное обсуждение.

— Да, конечно. Именно массив на всенародное обсуждение. Массив.

— То есть в расчете на то, что народ, как скульптор, отколет лишнее. Народ не отколет лишнее.

— Я думаю, что, к сожалению, не отколет. Народу, я думаю, будет очень тяжело читать этот очень громоздкий документ. Во-вторых, для того чтобы его читать... там много таких подтекстов, которые может только профессионал понять. Это может…

— Я боюсь, что эта отсылка к профессионалам тут не годится, потому что закон с подтекстом — это безобразие. Этого даже теоретически допускать нельзя. Этого быть не может.

— Я согласен, да. Подтекста очень много.

— Ну нехорошо. Будем изо всех сил стараться, чтобы в ходе дальнейших стадий обсуждения этот подтекст как-то вытерли оттуда. Ну, давайте отойдем от этого 400-страничного массива. Как вам вообще кажется, к чему склоняется, к чему идет проходящая уже не первый год реформа образования в России?

— Если говорить откровенно и довольно жестко, я думаю, дискурс очень понятный. Это монетизация образования, это ослабление нагрузки на бюджет. Это просматривается, все это между пальцев просто проникает.

— Да, особенно не скрывает.

— А вокруг этого достаточно фарисейское и изощренное обсуждение вопросов, которые эту тему немножко уводят в сторону. О том, как оптимальнее расходовать, как оптимальнее всем этим управлять. Здесь есть два слоя. Все-таки я думаю, что в основном это бухгалтерский подход. Туго с деньгами, отсюда эти вещи в законе, и там это очень хорошо видно, кстати.

— А-а, даже в этом законе с подтекстом, даже там заметно, что основная линия бухгалтерская.

— Да, конечно, конечно.

— Ну вот мне всегда казалось, что главное, что царит в нынешних событиях, — это бюджетобесие. Бюджет не как средство, а как цель. Все для того, чтобы в бюджете было повеселее с дефицитом...

— Конечно, конечно.

— Как вам кажется... Когда предыдущая была волна обсуждения этой тематики в связи с законом об изменении юридического статуса, тогда же были люди, которые говорили: ну, и правильно, ну да, значит, станут посвободнее руки у директоров, они...

— Можно я — это вообще некорректно — отвечу вам вопросом на вопрос. Вы никогда не пробовали нюхать цветы через противогаз?

— Не удавалось.

— Не удавалось. Я смотрю не только на закон и собственно те реальные шаги, которые делаются. Значит, если вы читаете просто абстрактное положение об автономных учреждениях, — это мечта поэта. Директор, наконец, сам распоряжается...

— Ну, так нам рассказывали.

— Это рассказывали. А теперь как на самом деле.

— Это всегда интересно.

— Рассказываю. Я не хочу просто подводить, потому что люди уже так боятся, но я знаю регионы, я сейчас туда улетаю буквально в понедельник, где по приказу мэра в одночасье все учреждения в этом городе, субъекте стали автономными учреждениями. Ну, замечательно. Но маленькая подробность. У всех этих учреждений ликвидировали расчетные счета и оставили только лицевые.

— Чего?

— Ликвидировали расчетные счета, оставили только лицевые.

— Довольно оригинальное понимание, да.

— Так я вам объясняю — это нюхать цветы через противогаз. В самом законе там очень хитро как-то в мелком виде в проекте сказано о том, что это может быть и через казначейство, и не через казначейство. И это опять очень интересная свобода.

— Опять закон с подтекстом, да?

— Конечно, конечно. Поэтому вы свободны — свободны отвечать за все. А тратить вы не свободны. Вот вчера был совершенно изумительный конкурс «Директор года», и там победила отличная пара, вообще там очень интересные люди, просто я их не знаю лично, я был в жюри одного из конкурсов, вот выступает молодой, динамичный, энергичный директор. Он первым стал, тут уже не скроешь, и уже фамилия опубликована. И он говорит: мы же научились все — мы научились зарабатывать, мы научились на свои средства покупать интерактивные доски, компьютеры, но я не могу понять, почему каждый следующий этап реформы — это какая-то засада. А в чем конкретно? Ну, например, у нас было финансирование одного ученика душевое — 29 тыс. Сегодня нам говорят: мы вам 10 тыс. оставим, остальное зарабатывайте сами. Спокойно. Но ведь при этом все основные посылы правительства, людей, которые отвечают: не вздумайте, у нас бесплатное, вы обязаны всем...

— Ну, это говорилось изо всех сил через все мегафоны.

— Через все мегафоны, да. Это с одной стороны, а с другой — зарабатывайте, а с третьей стороны, скажем, в другом городе, я знаю, пять чиновников казначейства имеют право подписи, а директор не имеет права подписи. Так что вы меня извините. Я когда читаю, я сам хочу свободы, всю жизнь мечтаю, но не лживой свободы, а реальной. А тут получается...

— Евгений Александрович, я не очень понимаю... Вы относитесь к той редчайшей профессии (их на самом деле очень немного на свете), без которой нельзя. И больше того, все понимают, что без нее нельзя. Даже чиновники совсем твердолобые понимают, что без учителя все-таки не получится. Вас много. Почему ваш голос не слышен?

— Ну, я могу только отвечать за себя и там, где я...

— Вот, вот, вот...

— Одну секундочку. Не надо так, потому что я еще раз говорю... В меру сил — не знаю, сколько еще будет позволено мне, возможность какая-то будет и в прессе, и на телевидении — там, где приглашают, мы об этом говорим... Но я совершенно не могу обвинять своих коллег в трусости, в отсутствии гражданской позиции, потому что вертикаль построена так, что сегодня по трудовому законодательству любой директор школы может быть снят без объяснения причин. Маленький город, там всего три школы. Да куда ты денешься с подводной лодки? Куда ты пойдешь?

— А я вовсе не пытался в подтексте обвинить в трусости, в отсутствии гражданской позиции. Я вас обвиняю в отсутствии солидарности.

— А я про это говорю.

— Нет.

— Я про это говорю. Солидарность…

— Для чего люди когда-то придумали юридическое лицо? Чтобы можно было прогореть, но не повеситься. Чтобы живой человек с фирмой... Для чего люди придумали профсоюзы? Для того чтобы необязательно было идти каждый раз лично грудью на амбразуры, чтобы была структура, которая это делает за тебя.

— Да.

— У вас есть какие-то структуры?

— Нет таких структур.

— Почему?

— Вы знаете, это очень долгая история. Я очень давно работаю, директор школы вот уже скоро 35 лет, я помню 1980–1990-е годы, все союзы учителей и так далее...

— Иногда довольно громкие они были.

— Ну, они… как-то выхлоп был, а потом они замирали, уходили. Я думаю, что (это, конечно, не тема сегодняшнего разговора) здесь огромная беда, потому что у людей глаза погасли. Вот сегодня те годы, которые называют «лихими девяностыми», да на самом деле именно в эти годы мы прорвались. Была вариативность. Может быть, зарплату не платили, но была надежда, раз, и была возможность творить, пробовать, экспериментировать. А когда постепенно все жестче-жестче-жестче административный нажим, люди скисли, они просто боятся, даже высказать свою позицию боятся. Просто элементарно остаться без куска хлеба. Вы чего хотите? Для этого должна быть другая... И вообще, если вам все не нравится, почему вы начинаете со школ? У нас что, много гражданских организаций, которые могут внятно свою позицию заявить?

— Видите ли, вы сейчас на самом деле сказали вещь, которая является поводом спросить о том, о чем я спросил. У людей глаза погасли — так это же само по себе...

— Не происходит?

— ...это же повод, не знаю, для крика, для тревоги, для паники.

— Я и кричу, пока могу. Но коллективно не умеют. Люди сами должны тоже это делать.

— Ну, разумеется, на это нужно какое-то время, вопрос, есть ли оно. То, что мы сейчас наблюдаем, вот, как вы говорите, увеличение административного нажима, это планомерно происходит или это спорадически — кусками там по каким-то отдельным поводам?

— Понимаете, я ведь не сторонник какой-нибудь конспирологии.

— А зачем?

— Я не сторонник, что это какой-то заговор. Это понятно, что школа есть сколок тех общественных процессов, которые происходят, да? Она же не на Луне, как писал Януш Корчак. Поэтому, смотрите, возьмем такую вещь. Я довольно жестко и часто выступал против (и продолжаю) Единого государственного экзамена. Причем смешно, я его не боюсь. У меня даже коррекционные классы, даже дети с проблемным развитием его сдают. Дело не в самом экзамене-то. А в чем дело? Дело в том, что когда, скажем, может быть, грубый инструмент, ну, скажем, либеральный попадает в руки «совка», он начинает действовать как дубина народной войны. Если у нас в отчетах губернаторов есть данные о том, как губерния сдала ЕГЭ, значит, они будут давить на начальника управления образования, те будут на директоров. Понимаете меня, да?

— Я думаю, что это давление будет встречено с восторгом, потому что всем хочется, чтобы их дети лучше поступали, поэтому а чего не подрисовать-то?

— Не думаю, потому что на самом деле вообще просто нельзя ни детей, ни школы сравнивать между собой. Одно дело элитная гимназия, где одаренные ребята, а другое — маргинальный поселок, где половина алкоголиков и спившихся людей и где дети иногда вытаскивают. Понимаете? Не может быть единого инструмента... вернее так, можно использовать тесты, совершенствовать, но нельзя сравнивать между собой несравнимые вещи. Это требует гибкости, собственно, как управление страной — Якутией, Петербургом, ну, не может быть единой вертикали, это понятно. Поэтому в том, что происходит с административным аппаратом образования, — это просто скол с того, что происходит везде.

— А можно бестактный вопрос?

— Да.

— Сугубо численно их становится больше — господ чиновников над вами?

— Ну, да, конечно, конечно, конечно.

— Этот процесс тоже есть?

— Этот процесс тоже есть, но потом, понимаете, есть такая формула, московские директора ее уже озвучили, что сегодня школа — это то место, где дети мешают администрации и учителям работать с документами.

— О да! Время от времени... теперь же у нас интернет сплошной, у нас же блогеры. Время от времени врубаешь блог какого-либо учителя школы — жуть какая-то, они пишут немыслимо много бумаг непонятно зачем.

— Абсолютно незачем. Бессмысленно. Они ни о чем не говорят.

— И в вашей школе ваши педагоги тоже это делают?

— Ой, не тяните меня за язык. Я просто достаточно опытный человек, я...

— То есть вы умеете каким-то образом частично это демпфировать...

— Конечно, конечно.

— ...а люди менее опытные...

— Конечно, конечно. Ну, во всяком случае, понимаете, есть же то, что классик Салтыков-Щедрин называл «административный раж». Вот есть вещи, которые надо подавать вверх, собственно, есть компьютер, и мы умеем все это быстро делать. Но можно и нагнетать внутри школы, эту линию достраивать и делать ее просто удавкой для учителя.

— И такие любители есть?

— Ну, те же директора, администраторы.

— Евгений Александрович, вы наверняка слышали об инициативе нового московского мэра привести в порядок странный разнобой в финансировании разных школ. Одни школы получают больше, другие меньше. Как вы к этому относитесь?

— Ну, вы знаете, как ни странно, я отношусь к этому довольно спокойно. Объясню почему. Понятно, что все школы одинаковыми быть не могут. Это смешно даже говорить.

— Они даже при абсолютно равном финансировании будут разные. Понятно.

— Конечно, безусловно. И, кстати говоря, при визите нашего премьер-министра, как это так, скажем, Кадетский корпус, если я помню, 121 тыс. на одного ребенка приходится, а в такой обычной школе — 39 тыс. Ну, кадетов же одевают, кормят — понятно, что есть какие-то дополнительные спецлюди, которые этими военными делами занимаются. Совершенно очевидно, что это не может быть одинаково, да? А вот дальше начинаются тонкости. Черт и подробности. А черт таится в подробностях. Совершенно очевидно… у меня школа, ее почему-то называют элитной, хотя что понимать под элитной? По кадрам педагогическим, по медикам, психологам — да. Но я беру всех — и одаренных, и больных, и детей с задержкой в развитии. То есть понятно, что ребенок больной требует, чтобы ставка была дефектолога, нейрофизиолога. Не элитная школа, понятно, да? Они не могут быть одинаковыми, это очевидно. Понимаете, пресса немножко бежит впереди паровоза часто, говорят: вот, решили закрыть элитные школы. Нет такой задачи.

— Нет, нет, нет, такого слова сказано пока не было.

— А, ну я читаю в газетах, в «Новой газете» я читал. Нет, говорят, надо, чтобы москвичи понимали, что все мы одинаковы. Понимаете, даже в самые богатые годы лужковские, где полагалось, скажем, 75 тыс. на ребенка, ну, клянусь вам, больше 50% от норматива мы никогда не получали. Я так немножко улыбаюсь, если бы они даже тот норматив, который положен, стопроцентный бы отдали, мы бы сохранились. Вопрос, насколько. Вы понимаете, о чем я говорю…

— Да, да.

— …как на самом деле. Дальше. Вот смотрите, что в законе заложено. В законе на самом деле или не в законе, в этом массиве. Конечно, заложено неравенство регионов и детей. Ну, например, он либеральный, говорит: пожалуйста, сохраните в любом регионе гимназию, лицей, центр образования, как у меня, пожалуйста. Если есть деньги. А нет, так делайте обычные школы. То есть эта ситуация бросается на уровень финансовый.

— Ну, это часть гораздо более общего процесса перераспределения…

— Конечно.

— …консолидированного бюджета в пользу Москвы, но если в других местах…

— Нет, это не в пользу Москвы. Пожалуйста, открывайте всякие элитные, если есть бабки.

— Ну, правильно. Если консолидированный бюджет разделен так, что 6070% идет в центр, остальное, если у тебя есть, работай, ну…

— Да, да. Теперь, что вы считаете элитными школами и так далее. Понимаете, ведь термин «элита» загажен. Если это блатные дети состоятельных родителей — это одна история, а если это одаренные математики — это другая история. И в этом смысле новый руководитель Москвы так обнадеживающе сказал: мы будем не школы финансировать, а ребенка — больной должен стоить столько, одаренный столько. Я как бы рукоплещу. Но с другой стороны, я же реальный человек — а судьи кто? То есть система отбора, ну, понятно. Вообще эта ситуация пока со многими неизвестными.

— Как и все.

— Как и все. Поскольку нет сегодня бюджета на следующий год, мы не понимаем вообще, как будут финансировать школы — по-разному, не по-разному.

— Простите, пожалуйста, в этом месте чуть подробнее — которого бюджета нет на будущий год?

— Я говорю, городской бюджет нам же неизвестен. Неизвестно, сколько сейчас будет на образование. А может, все на дороги уйдет — у нас дороги плохие, и пробки надо ликвидировать. Тогда будет понятно, что по одежке протягивай ножки.

— То есть в этом отношении вы ждете разъяснений?

— Я не разъяснений жду, я думаю, что… Понимаете, наша беда в том, что мы не разъяснения получаем, а дымовую завесу обычно. Я жду реальной картины, из которой я буду исходить, просчитывать, что я могу, а что не могу.

— Вы знаете, за вашу школу, за ваш Центр образования я почему-то спокоен, я думаю, вы выкрутитесь, что бы на вас ни спустили…

— Буду стараться.

— …как у вас ощущение, корпус ваших коллег-директоров в какой степени готов к этой волне событий — к автономным учреждениям, к явным бюджетным сокращениям?

— Значит, еще раз говорю — это разные вещи. Значительная часть московских директоров достаточно опытна и давно существует не то чтобы в свободном полете… Это понятно, они все время пытались и невинность соблюсти…

— В агрессивной среде.

— В агрессивной среде. Это ж кипящий котел — Москва. И такие директора — там Менделеевич, Бубнов — я их знаю лично, для них это смешно даже. Мы не боимся этой автономии, мы боимся ложной автономии, ложной свободы.

— Ну, вот того, о чем вы рассказывали.

— Да. Когда… знаете, как в советском анекдоте: я имею право? Да, имеете. Так я могу? Нет, батенька. Вот что. Мы боимся двоедушия, двоемыслия, фарисейства — вот этих вещей всех. Когда на бумаге одно, а реально 54. Знаете, вот я всегда удивляюсь. Вы давно видели картину Сурикова «Переход Суворова через Альпы»?

— Ну, она прямо перед мысленным взором стоит.

— Вы помните, на каком месте они там преодолевают? В России у нас все делается через Альпы, чтобы так грубо не говорить. И даже самые красивые идеи, их надо почему-то так преодолевать.

— Ну, понятно.

— Вот это и вызывает грусть какую-то.

— Есть ли вероятность того, что автономия после каких-то судорог вроде закрытия расчетного счета все-таки выйдет на настоящую свободу рук для директора?

— Ну, вообще же я как педагог обязан быть оптимистом. Мне хочется в это верить.

— И в этом случае это пойдет на пользу?

— Да. Конечно. В этом случае это пойдет на пользу. Только — и вот в этом смысле мы встречались с новым руководителем, он вроде как сказал, что всех насильно в рай гнать не будет, потому что кому-то это может пойти на пользу, а кому-то навредить. Поэтому это опять не может быть кампанией поворота всем вдруг и немедленно.

— Ну, в таких организмах, как Москва, наверное, это уж точно невозможно.

— Я надеюсь, потому что в таких организмах, как небольшие города, уже это проделано. Как я сказал…

— Да, да, да. Но об этом рассказывали и до появления этого законопроекта, о котором мы сейчас косвенно говорим.

— Да.

— Все равно это уже в каких-то регионах было сделано по команде…

— И уже доложили об успешной реализации.

— Да, да, да. Смотрите, там же никто не повесился, все же хорошо.

— Все хорошо. Да.

— Так теперь и здесь. Как вам кажется, вы сами упомянули о том, что были в жюри конкурса «Директор школы-2010», есть принципиально новые люди, каких вы не видели в предыдущее десятилетие?

— Вы знаете, я по-другому скажу: есть святые люди. Наверное, из моих уст это будет как-то странно смотреться…

— Как раз в ваших устах и будет звучать серьезно.

— Да? Я так человек очень ироничный, ну, я, правда, внутренне собрался, для того чтобы не подойти каждого не обнять. Буквально. Даже не о победителе — это мощный современный парень, который все понимает, который не понимает, почему он, например, до 94-го закона кормил детей парным мясом, которое покупал рядом у фермеров и у сельских школ, которые выращивают, он им платил деньги — за 130 рублей всего. А сейчас за те же деньги после конкурса он должен кости покупать с налетом мяса. 94-й закон нам очень трудно объяснить.

— 94-й закон никому нельзя объяснить.

— Тем не менее детей кормить-то надо.

— Ну, в общем, даже при законе надо.

— Даже при законе надо. Понимаете? Он нашел — ну ладно, опять не буду выдавать коллегу, способ обойти и все равно кормит хорошо детей. Честь ему и хвала, только грустно, что это не благодаря, а вопреки.

— И после первого же стука он будет беседовать с прокуратурой.

— Абсолютно точно. Разговор с фининспектором о поэзии мы знаем, чем кончается. Но там две женщины... просто я в них влюбился. Как коллега, как вы понимаете.

— Ну, разумеется, иначе бы вы здесь не сознались, конечно.

— Одна директор сельской школы (а у меня вообще к этим школам особое отношение), там падал контингент, и они сохранили. Они договорились (это даже было в прессе, теперь я увидел живьем), там каждый учитель по пять — по шесть детей усыновил...

— Потрясающе.

— ...и школа существует.

— Совершенно потрясающе.

— Это вот... я не знаю. Вам с ней надо делать передачу. Может, она не так гладко говорит, как я, но она же решает госпроблемы.

— Она решает гораздо больше, чем гос.

— Да. Теперь вторая. Тоже женщина-директор. Там деревня все уезжала, уезжала, не рожали. Она мужа-бизнесмена... чуть не развелась с ним... она каких-то цыплят там завела, какую-то ферму сделали, люди получили работу, сейчас продают этих цыплят, кормятся, и рождаемость повысилась. И за счет этого школа в деревне существует. То есть это становится таким социальным паровозом при этих людях.

— Это же всегда было социальным, не знаю, как... стопором. Если нет школы — нет деревни, это уж точно совершенно. Но, оказывается, и обратное верно.

— Понимаете, если есть дискурс государства: черт с ней, с этой деревней, будем возить на автобусах, а тут не автобусы, а бэтээры часто нужны или трактора — и то не доезжают... то здесь получается другая ситуация: реальная конкретная женщина-директор школы, действуя не в логике государства, а против, делает то, чем обязано заниматься государство. Ну как... я просто рукоплещу, и мне жалко этих людей до слез было. Она говорит: я об одном мечтаю (та, которая усыновила), там я судилась и доказала, что все-таки второй этаж школы можно использовать (закрыть хотели), вот теперь моя главная мечта — баньку построить, чтобы их мыть там можно было.

— Господи.

— Это XXI век! Начало XXI века. Вот вам. Святые люди приехали в Москву. И они есть, я много езжу по России.

— Замечательно! Я, конечно, спрашивал, что нового, это уж точно не ново. Но все равно это очень важно...

— Так что праведники есть. Это хорошая новость.

— Да. Это хорошая новость. Каких вы ожидаете перемен от ближайшего года? Что еще произойдет?

— Ну, вы знаете, я загадывать очень боюсь. Ситуация очень непредсказуемая, она во всех отношениях непредсказуемая. И в этом смысле я, конечно, молю Бога, чтобы не было хуже.

— Это правильная позиция.

— Это правильная позиция. Я все-таки рассчитываю на здравый смысл, по крайней мере нового руководства Москвы, потому что все-таки это очень сложный регион. И, может быть, те модели, которые были попробованы в других регионах, если они будут пытаться в чистом виде сюда...

— Это вы про тюменский опыт?

— И тюменский, и калининградский опыт. Ну, мы же знакомы, мы же читаем все. Я вижу опыт разных, я много езжу и смотрю. Там есть плюсы, есть минусы и так далее. Но все-таки это немножко особый регион, это целое государство здесь, и я боюсь...

— Оно неимоверно сложное, и с каждым годом сложнее.

— С каждым годом сложнее. А потом, понимаете, у нас же есть такое количество безумных новых проблем, на которые надо тратиться и интеллектуально, и материально. Меняется демографический состав населения Москвы.

— Я так и думал, что вы к этому подводите.

— А как вы думаете. У меня в школе много национальностей, очень много ребят из южных регионов, некоторые из них по-русски практически не разговаривают, значит, надо разворачивать уже в начальной школе какие-то специальные вещи для обучения малышей — русский как иностранный. Если это не войдет в стандарт, значит, это будет за деньги. Если это будет за деньги, будет социальный и национальный конфликт. То есть это все системные вещи, нельзя что-то одно вырывать и сказать: вот, мы решили, пробки ликвидировали...

— Да не беспокойтесь, пробки не ликвидируют, все хорошо — не будут.

— В школе так же, понимаете. И в этом смысле меня многое заботит по стране, я много езжу, я веду эксперименты много лет, я знаю, что количество детей больных, с проблемами, все больше. По данным Российской академии наук, где-то 80% сегодня детей рождаются с проблемами. И этим надо заниматься. Это не трагедия, мы знаем как. Но с точки зрения бюджетного финансирования по всей стране (пока не в Москве) сокращаются ставки дефектологов, психологов, логопедов. Ребята, страна становится все больнее, а мы экономим на спичках. Потом на тюне (tune) мы потратим больше.

— Ну вот видите, господа, как интересно. Бюджетная логика очень хороша, но в нее как-то ничего не лезет из живой жизни. Наш сегодняшний собеседник привел несколько лишних примеров. Всего доброго.

Архив передач «Угол зрения»

У партнеров



    ММК выплатит 260 млн долларов дивидендов за первый квартал

    Высокие показатели по прибыльности позволили флагману отечественной металлургии рекомендовать к выплате акционерам 100% свободного денежного потока

    Очищая «ржавый пояс»

    Москва включается в мировую гонку редевелопмента территорий — путь которым шли все мировые мегаполисы. Это один из самых эффективных способов развития города

    Альфа-банк вернет деньги за «Такси» и «Еду»

    Альфа-банк и «Яндекс» запустили совместную карту: по самым популярным сервисам «Яндекса» можно получить кешбек до 10%

    Электромеханическое проектирование с Solid Edge

    Создание сложных интеллектуальных изделий требует применения инструментов электромеханического проектирования. И в этом помогает Solid Edge.

    Запущен новый виток исследований достижений российских университетов

    Активное развитие передовых российских университетов демонстрирует их постоянно растущая видимость на международном уровне.

    «Экспоцентр»: место, где бизнес развивается


    Новости партнеров

    Tоп

    1. Курс доллара: рубль снова всех удивил
      Несмотря на обострение ситуации на финансовых рынках из-за торговых споров между КНР и США, рубль укрепляется
    2. Курс доллара: что заставило срочно переписывать прогнозы по рублю
      Курс доллара: что заставило срочно переписывать прогнозы по рублю
    3. Курс доллара: рубль попал под один очень мощный фактор
      Российская валюта благодаря нефтяной поддержке и интересу инвесторов к ОФЗ растет четвертый день подряд
    Реклама