Милые тени

Москва, 03.11.2010

— Папа, — сказала Вирджиния спокойно, — я провела весь вечер с духом. Он умер, и вы должны пойти взглянуть на него. Он был очень дурным при жизни, но раскаялся в своих грехах.

Оскар Уайльд

 

Три улицы сбегают с холма к реке в этом грустном русском городе. Три улицы сбегают к реке, потому что больше им, в сущности, бежать некуда.

Володарский обходит свою улицу в половине седьмого утра — в то серое время, когда каждому, кто не спит, не нравится жить на свете, и равнодушный, гаденький блеск — не луны и не лампочки, но чего-то застрявшего между ними, — заставляет человека отойти от стола и заново лечь на бесполезную кровать, с которой он только встал, и думать, ощупывая подушку, о людях, делах и чувствах, им давно забытых и зачеркнутых, но теперь, в половине седьмого, ненадолго обретших тревожную, неприятную силу. Но именно в этот час Володарский чувствует, что нужен кому-то. Он ходит очень быстро, быстрее бегущей кошки или пущенного со всей силы мяча, а к тому же его почти не видно — да и кто на улице грустного русского города в половине седьмого утра будет пытаться разглядеть Володарского, — но иногда его беспокойные, тихие шаги замедляются, и он застывает, вглядываясь в окна и в тех, кто существует за ними. Но на правой стороне улицы никто не ночует, там сплошной забор, а в глубине — фабрика, давно уже бросившая изготовлять вещи и вся обратившаяся в мусор, битое стекло, выгоревшую черноту и умирание. Правда, в одном из ее корпусов, примыкающем к проходной, горят огни, дверь на улицу распахнута и какие-то слишком свежие, слишком бодрые для половины седьмого мужички выносят из здания и грузят в машину коробки. Выносят и грузят, ругаются, но выносят и грузят. Следом за ними выходит и тот, кто ими командует; салам алейкум! — радостно говорит он в телефон, и вежливо смеется, и даже помахивает в воздухе рукой. Володарскому не нравится этот человек. Когда-то давно, в дни его молодости, хотя слова «молодость» и, особенно, «дни» — давно потеряли для Володарского всякое значение, было принято называть таких людей «освобожденными трудящимися народов Востока», но теперь что-то в интонациях телефонирующего хозяина бесконечных коробок подсказывает Володарскому, что тот не имеет никакого отношения ни к трудящимся, ни к свободе, но зато прямо связан с чем-то таким, о чем Володарский не хочет думать даже сейчас, когда он в любую секунду может бесследно исчезнуть с тротуара, да и то будет лишнее, потому что его все равно никто не увидит. И все-таки, поправив очки, Володарский осторожно обходит и машину с коробками, и их хозяина, который в этот момент как раз объясняет кому-то по имени Сулейман, что он очень, очень его уважает, а еще уважает брата Сулеймана, а с двоюродным братом Сулеймана он и вовсе ел один хлеб, и это значит… но что это значит, Володарский уже не слышит, потому что ходит он быстро и сейчас уже заглядывает в окна пятиэтажки на левой стороне улицы, низенькой такой пятиэтажки из силикатного кирпича. В первой же комнате, которую он видит, спят все, кроме белого лабрадора. Лабрадор замечает Володарского и запрыгивает передними лапами на подоконник, но не лает. Лабрадор — собака воспитанная, он только смотрит на мутные очертания снаружи и пытается лизнуть стекло. Володарский легко и строго постукивает по стеклу пальцем, и лабрадор тотчас же уходит и ложится. Свернувшись на коврике, он поднимает морду и в последний раз смотрит на улицу — но там никого нет, и пес засыпает. А Володарский уже замер у другого окна, за которым видна грязная комната, и стол с бутылками и пакетами сока, самого дешевого, невкусного томатного сока, и двое уже не пьют, и не разговаривают, а только изучают пустые стены и все чаще зевают. С сердцем ты не играй в прятки, иначе к тебе не вернусь я, так сильно люблю тебя, сладкий, люблю тебя, мой пупуся, поет чей-то голос из музыкального центра. Голос поет очень громко, потому что люди отдыхают, а когда люди как следует отдыхают, им хочется послушать музыку. Казалось бы, это так просто, но Володарский не понимает, что такое «отдохнуть как следует», там, откуда он родом, таких песен не было, и к тому же он не знает, что такое «пупуся», хотя догадывается. Зато он уже все знает о людях, сидящих в грязной комнате с пустыми стенами — и сразу видит, что один из них, здесь постоянно живущий, остается за столом только из вежливости, а тот, кто к нему пришел — его зовут Валера, вон тот второй, — он и вправду как следует отдыхает. Отдых случился у Валеры потому, что его жена — а может быть, и не жена, Володарский все-таки революционер и не задумывается о мещанских пустяках, — словом, молодая женщина с крашеными в ядовито-черный волосами и красной сумочкой, живущая с Валерой, пришла домой на три часа позже, чем обещала. — Ты где была, шалава, — медленно, со значением, сказал Валера, открыв ей дверь. — Тебя не касается, — раздраженно ответила женщина с красной сумочкой и попыталась пройти вглубь квартиры, где они живут, но в этот момент Валера ударил ее по лицу, а потом вырвал у нее красную сумочку и ударил ее этой сумочкой. Дальше Володарскому неинтересно, но очевидно, что именно из-за этого неудачного возвращения Валера как следует отдыхает в грязной комнате всю ночь — и собирается отдыхать все утро, пусть друг его и заснет минут через пятнадцать. Володарский мог бы помочь Валере, но знает, что это бесполезно. Даже если он сделает так, что Валера сразу после семи часов утра почувствует едва заметную тоску по женщине с ядовито-черными волосами, и это только вначале едва заметную, а чуть позже она превратится в тоску сильную, пахнущую извинениями и стыдом, даже если, допив невкусный томатный сок — все остальное уже давно выпито, — Валера встанет из-за стола, и, не прощаясь с другом, который все равно клюет носом, пойдет к женщине с ядовито-черными волосами, разбудит ее и скажет ей виноватые слова, от которых она сначала отвернется и прошепчет что-то сердитое, а потом все-таки простит его, взяв с него слово купить ей еще одну сумочку, но уже зеленую, — так вот, даже если Володарский сделает так, что все это осуществится, это никак не изменит жизнь ни Валере, ни женщине, которая пока не простила его и спит одна, а рядом спит ее красная сумочка. Ведь дня через три они договорятся пойти в кино на фильм «Ешь, молись, люби», и женщина с ядовито-черными волосами будет ждать его у торгового центра минут сорок, то и дело набирая номер, но он так и не освободится с работы пораньше, как обещал, а когда все-таки возьмет трубку, то она сразу же трубку бросит, и, в конце концов, он ударит ее уже зеленой сумочкой, а не красной, и это единственное, что изменится в их жизни в этом грустном русском городе. Нет, Володарский ничем не может помочь им, а потому он бесшумно и быстро, — быстрее кошки, быстрее мяча, — летит дальше. Но перед тем, как исчезнуть, он зачем-то оборачивается на бывшую фабрику, тяжело и долго умирающую на другой стороне улицы. Как странно, думает Володарский, ведь я когда-то говорил речи на фабриках. Почему же мне было так важно выступать именно на фабриках, что-то особенное было тогда с ними связано, но вот что? Он не помнит. Он вообще почти ничего не помнит о том, кем он был тогда и что делал, — кроме, разве что, каких-то случайных фрагментов, кусков, похожих на разбросанные повсюду отрезы ткани, но откуда взялась эта ткань, почему он точно знает, что тряпки были разбросаны по квартире? И об этом он тоже забыл. Впрочем, ему пора. Вот и последний дом по улице, на этот раз деревянный — остатки наличников, остатки крыльца, остатки стекол, остатки жильца, неразборчивой кучей лежащего на полу у окна. На подоконнике, кстати, — герань в горшке. Да, конечно, все помнят о том, что герань — это столетней давности символ мещанства, но что поделать, если на подоконнике этого деревянного дома и в самом деле стоит герань, и она здесь — явно не для метафоры. Вспомнит ли вообще кто-нибудь о мещанстве, глядя на человека, который так нехорошо спит? Бывает такой сон, который пока еще только сон, и ничего более, но что-то в облике спящего уже напоминает о случайных звонках в «скорую», о злых врачах, которым и так не доплачивают, а тут еще возись с этим, о сладком запахе морга и одичавших могилах, куда никто не ходит, да и ходить некому. Жилец на полу вот-вот сделается героем подобной истории — где в первой главе у него есть еще паспорт, пусть и рваный, а в финале нет даже таблички на самом дешевом кресте. Володарский не может переписать эту историю, потому что она, как ее не выкручивай, упрямо сворачивает в одну и ту же сторону, и даже если отнять у нехорошо спящего все привычные ему способы самораспада — прежде всего, то питье, которое уже невозможно назвать алкоголем, проще сказать, что это жидкость, — он все равно будет найден замерзшим в лесу или попадет под электричку. И все-таки Володарский сегодня понадобился именно этому человеку, но лишь для того, чтобы накрыть его, отданного всем сквознякам из разбитых окон, теми самыми тряпками, которые были разбросаны по квартире в редких, еще уцелевших воспоминаниях, и когда Володарский делает над собой усилие и в подробностях вспоминает ту квартиру, с теми брошенными отрезами, — в тот же момент упрямо распадающийся на полу жилец оказывается накрыт чем-то темным и теплым, и перестает раздраженно ворочаться. Квартира была на Хестер-стрит, а тканей там было много, потому что он был портным, портным плохим и ленивым, работать ему не нравилось, а нравилось думать, что скоро все переменится и он будет говорить речи на фабриках, — теперь это ясное знание возвращается к Володарскому. Он всегда кому-нибудь помогает, когда получается вспомнить. Или наоборот, он всегда что-нибудь вспоминает, когда смотрит в окна и видит, что может хоть чем-то помочь. В любом случае, его прежняя жизнь, отброшенная от него куда-то немыслимо далеко, на мгновение заглядывает к нему из небытия только вместе с геранью, рваным паспортом, моргом, осыпающимися наличниками, силикатными кирпичами, электричкой и торговым центром, где показывают «Ешь, молись, люби». Может быть, Володарский когда-то и жил на Хестер-стрит, но теперь он ходит по этой улице, каждый раз — в половине седьмого, и нигде больше он ходить не может. Кстати, уже без четверти семь, и он десять минут, как пропал.

Урицкий появляется по ночам; он лишен праздного любопытства, не смотрит попусту в окна, и всегда возникает лишь у того дома, где что-то неладно. В этот раз он навестит мальчика на двенадцатом этаже — мальчик сидит и курит, у него нарочито отсутствующий, безучастный, безвыходный вид, такой вид бывает у влюбленных, обманутых как-то особенно подло, брошенных слишком жестоко, допустим, он позвонил ей, а к телефону подошел мужчина и сообщил все, что мог сообщить, а то и хуже, она позвала, он пришел, а там еще кто-то, и сразу рычит, вали отсюда, ты понял, а ну вали, ты че, не понял, не понял, вот мальчик и сидит с таким видом, как будто он тот, кто не понял, и должен валить, а над ним к стене прикноплена фотография, на ней — пожилой господин с седой бородкой, возможно, это дедушка мальчика, дедушка смотрит на мальчика сверху вниз укоризненно, возмущенно, что это, мол, за нравы, вот мы, например, с моей Людмилой Михайловной прожили пятьдесят лет душа в душу, и никогда такого не было, чтоб она мне изменила, ох уж эта молодежь, но ты не переживай, курить вредно, найдется еще для тебя любящая и верная, как будто бы утешает мальчика дедушка. Но только это не дедушка, а лидер партии национал-большевиков, и мальчик курит, что-то тяжело обдумывая, вовсе не потому, что его кто-то бросил, сказал — вали, мол, отсюда, еще чего, такому мальчику, как этот, не особенно-то и скажешь что-то подобное, рискуешь остаться как минимум инвалидом первой группы, так что дело вовсе не в любви, а в борьбе с экстремизмом: мальчик тоже национал-большевик, основатель партийного отделения, и в последние три недели занимался он тем, что расклеивал по всему этому грустному русскому городу листовки с лозунгом «Губернатора — на кол!». В результате, его стали отлавливать сотрудники отдела по борьбе с «э», и теперь надо то ли срочно бежать, то ли сделать еще пару сотен листовок, а там будь что будет. Оба варианта — понятно, что так себе, и потому у него такой мрачный вид. Урицкий доволен, что мальчик — экстремист, а не влюбленный; сам он ничего не помнит о романтических отношениях, хотя в Киеве, на Подоле, жила какая-то Ханна, и с ней… но что у него было с ней, и могло ли быть что-то — все стерто, забыто, а значит, и не было ничего. Зато о том, что когда-то он круглыми сутками заседал в кабинете и заведовал борьбой с чем-то очень похожим на то, что заседающие в нынешних кабинетах называют словом «экстремизм», он помнит отлично — возможно, как раз из-за того, что это ненужные, скверные воспоминания. Будь они лучше, их бы у него не осталось, как не осталось всех прочих — но именно их неподвижная, мучительная сохранность и выручит мальчика с двенадцатого этажа. Оставив его докуривать вторую пачку, Урицкий идет в отдел по борьбе с «э». В отличие от Володарского, он ходит медленно, смешно переваливаясь и осторожно подпрыгивая в тех местах, где асфальт обрывается, уходя в яму, хотя что ему эта яма — его собственный, невидимый тротуар располагается в полуметре над явным, физическим. Похоже, ему просто нравится притворяться, что он может выйти из одного места и пойти в другое, чувствуя под ногами дорогу — это одно из тех мелких, но замечательных развлечений, что делаются такими ценными, если вы почти сто лет, как перестали замечать всякую разницу между «одним» и «другим», если жизнь ваша сделалась чем-то вроде калейдоскопа, где разноцветные хлопья все падают, падают неизвестно куда, повинуясь неизвестно чьей воле, и вы падаете вместе с ними, не пытаясь задуматься, а куда, собственно, вы упадете, потому что у вас уже нет того источника мысли, который внутри вас задумывается, у вас есть только само падение, вы — это и есть падение, а дна нет, дна не будет, хлопья, падая, всего лишь меняют картинку, еще только что был двенадцатый этаж — а теперь вот, пожалуйста, отдел по борьбе с экстремизмом. До конца дежурства еще четыре часа, а борцы с «э» уже сделали все, что могли: выпили две бутылки виски, прочитали в газете «Жизнь и смерть» о том, как целая стая бешеных стаффордширских терьеров напала на всеми любимого народного артиста, и ангелы на небесах плакали вместе с больничными сестрами, считая раны на теле артиста, наконец, посмотрели увлекательный фильм о том, как три молодых женщины украинского, судя по некоторым репликам, происхождения страстно любят друг друга при помощи разных замысловатых устройств, напоминающих о том времени, когда борцы с «э» были маленькие и вечно что-то мастерили по советам «Юного механика» и развивающей игры «Сделай сам». Урицкий чувствует, что борцы с «э» устали, борцам скучно и тяжко, и он, дунув в их сторону, насылает на них короткий, но вязкий, лишенный всякого сюжета сон, ну а сам, пока они свешивают головы с кресел и валяются на диванах, припоминает те самые бланки, из собственного кабинета, когда-то старательно отпечатанные машинисткой, с «высшей мерой социальной защиты» в конце приговора. Ему совсем не хочется о них думать, но он все-таки вспоминает, в каком углу были слова «Северная коммуна» (в правом!), и где машинистка начала с новой строки, и как только он заново признается себе в том, что он, пусть и бесконечно далекий от себя нынешнего, состоявший тогда из простого и цельного вещества, а не из падающих хлопьев, все это подписал, — так во всех документах отдела по борьбе с «э» вместо фамилии мальчика с двенадцатого этажа оказывается фамилия губернатора. Часа через три, ближе к финалу дежурства, они проснутся, откроют свои файлы, проверят, перепроверят, а потом все сотрут от греха, да и пойдут искать какие-нибудь другие листовки — воинственно-славянские, например. А разноцветные хлопья в калейдоскопе вдруг остановят свое падение, и Урицкий увидит сердитую женщину, давным-давно умершую, конечно, но от этого ничуть не менее рассерженную — Ханну, в доме ее родителей на Подоле, на Спасской улице, — и женщина будет ругаться на него за то, что он так легко одет, вовсе не по погоде, и если у него нет денег купить пальто, то пусть так прямо и скажет, она возьмет у отца и сама отведет его… но куда именно она его отведет, Урицкий не слышит, он запоминает, он пытается запомнить ее требовательный голос, то придирчивое и насмешливое, но в то же время и нежное выражение в ее глазах, которому он всегда и сразу, не думая, подчинялся, и если так можно сказать об одном из тех хлопьев, что падают и падают где-то далеко, внутри калейдоскопа, всякий раз образуя новые сочетания форм и цветов, — то он счастлив.

А Роза Люксембург не ходит по своей улице, и нет у нее определенного времени, когда она может прийти. Она просто издает слабое синее свечение, похожее на свет лампы, которой ребенку греют застуженные уши, — и только по этому свечению можно определить, что она появилась. Наместник монастыря, вновь открытого на ее улице, игумен Трифон давно уже заметил этот синий свет — и теперь в длинном списке предметов, документов и явлений, которые игумен Трифон запрещает и с которыми ведет духовную войну, наряду с ИНН, карточками пенсионного страхования, биометрическими загранпаспортами, кредитками, штрих-кодами на продуктах, водительскими правами и автомобилями, в номерах которых есть шестерки, электронными авиабилетами, цифровыми фотоаппаратами, компьютерами-макбуками и планшетами-айпадами, зеленым чаем, йогуртами, куда хасиды подсыпают русским детям крысиный яд, долларами (евро — благословляются), театром (это на всякий случай), магазином «Интим», магазином «Мир техники», супермаркетом «Шестерочка» и праздником 8 марта, — числится и таинственный синий свет, насылаемый от лукавого для смущения направляющихся в монастырь прихожан. Но Роза Люксембург не знает о том, что с ней ведут духовную войну, а то, что она, появляясь, распространяет вокруг себя едва заметное свечение, — так это вовсе не для того, чтобы позлить игумена Трифона, ведь все вещи в мире имеют свойства, и если свойством одного является склонность вешать через улицу растяжку с надписью «Прости, Государь!», то другая — всего лишь светится, когда возникает, а возникла она сегодня потому, что девочка из салона мобильной связи все перепутала, и, предлагая клиенту «Звонкий тарифчик», выписала не тот чек, в кассу ушла не та сумма, и старший менеджер объявил ей, что разницу вычтут из ее зарплаты, а они с Олесей собирались в Тунис, на остров Джерба, там все белое-белое, как на Санторини, но о Санторини она только мечтает, это слишком дорого, а вот на Джербу они должны были лететь через двенадцать дней, нет, уже через одиннадцать, но только теперь она никуда не летит, а сидит на своем месте, хотя офис уже полчаса, как закрыт, и бессмысленным, тусклым взглядом, без слез, следит за строчками на рекламной бумажке со «Звонким тарифчиком», строчки никуда от нее не убегают и сто раз прочитаны, но она не может от них куда-нибудь отвернуться, собраться и пойти домой, вот не может — и все тут, поэтому она так и сидит здесь, перечитывая те места, где написано про исходящие звонки, а еще те, где про роуминг в странах ближнего зарубежья. Розе Люксембург не нужно ничего вспоминать, чтобы помочь девочке; дело в том, что Роза Люксембург ни о чем и не забывала, и появляется на своей улице она не потому, что ей внешняя сила мешает уйти, а потому что она сама никак не может решиться пропасть окончательно, ее все что-то задерживает, здесь все время что-то случается, то одно, то другое, то вспыльчивый посетитель в «Шестерочке» пытался избить продавщицу, то игумен Трифон чуть не довел до двадцати таблеток димедрола блондинку, когда-то сделавшую аборт, — ну, как тут исчезнешь? Вот она и приходит, заполняя своим тихим свечением салон мобильной связи; как и многие, кого били и мучили перед смертью, она может исправить, переменить пусть не самое главное, но существенное, прикоснуться к уже совершенному и сделать так, что его вовсе и не было, или было — но по-другому, иначе, и перемена эта — всегда к лучшему. Так будет и тут. Девочка, безнадежным взглядом следящая за строчками условий «Звонкого тарифчика», вдруг обнаружит, что не ошиблась, назавтра она покажет эту бумажку старшему менеджеру, а еще через десять дней отправится туда, где все дома белые-белые, а бледного свечения, похожего на лечебную лампу, она тогда, в офисе, так и не заметила, потому что человек никогда не замечает той помощи, что дается ему, когда он об этом не просит, помощи, которая приходит только из-за того, что все вещи в мире имеют свойства, и так уж случилось, что свойством приносить помощь на трех улицах этого грустного русского города, трех улицах, сбегающих с холма к реке, обладают лишь быстрые утренние шаги, падающие разноцветные хлопья в калейдоскопе и слабый, едва заметный, но все-таки согревающий синий свет.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Чубайс не ушел под Шувалова
    Кабмин устроил большую чистку среди институтов развития. Причем с некоторыми решили не церемониться — их просто ликвидируют. Некоторые — объединяют. Иногда — в довольно странные гибриды
  2. Возможна ли российская школа без «Войны и мира»
    Рассмотреть возможность убрать огромные тома таких классических литературных произведений, как «Война и мир» и «Тихий Дон» из школьной программы предложила доцент Московского городского педагогического университета (МГПУ), кандидат филологических наук Ирина Мурза. Предложение немедленно вызвало бурную дискуссию в СМИ, педагогической, филологической и родительской среде, дойдя даже до Госдумы
  3. Армения. На пути к катастрофе
    Как Никол Пашинян довел Армению до военной капитуляции и почему он до сих пор у власти
Реклама