Л.Н. и мы все

Москва, 01.12.2010

Фото из архива автора

Я серьезно думаю перечесть Толстого: я все забыл.

Лев Толстой

I.

10-е. В ремингтонной Варвара Михайловна что-то выстукивает. После чая в зале Душан Петрович записывает, Александра Львовна тоже пишет свое. Заметно, что С.А. это неприятно. Здесь все ведут дневники, говорит она, но, кроме нее, правды все равно никто не напишет. Удивительно, что она совсем не стесняется теперь выказывать свою враждебность к домашним.

11-е. Приехала N., дальняя родственница. Обсуждение нынешних отношений народа и правительства; N. страстно говорила в том роде, что передовые люди не понимают того, что злейшим врагом добра и справедливости является вовсе не утесняющая их сейчас власть, но сам русский народ, и если дать мужику волю, то он, как дикий зверь, отпущенный из неволи, тотчас же загрызет всех своих благодетелей, и какое благое дело начал сейчас Столыпин, когда дал отпор возмущениям, и прочее, и прочее. С.А. согласно кивала. Л.Н. еле сидел. Видно было, что ему так противно и больно слушать все это, что и спорить уже невозможно, и он только ищет вежливого повода выйти.

14-е. Вышла сцена из-за того, что абрек, нанятый С.А. для охраны имения и имущества, оттаскал за волосы Катерину, которую Л.Н. помнит девочкой (теперь она почти что старуха), и которая якобы крала что-то в амбаре, когда абрек застал ее там. Та все отрицала, но С.А., конечно, не верит и хочет отправить ее в полицию. Вся деревня определенно боится и ненавидит абрека, да он и правда еще хуже полиции. У Л.Н. от этого сделались перебои.

15-е. Явился молодой человек с зализанными волосами. Сотрудник какой-то газеты - судя по его разговорам, вполне черносотенной. Уговаривал Л.Н. признаться в ненависти к России и русским, в том, что он проповедует отказ от собственности для того только, чтобы всю собственность взяли евреи, да еще и, кажется, требовал покаяния во всем, что сам же придумал. Л.Н. терпел, но потом все-таки не выдержал и попросил его уйти. Но буквально через пять минут после того, как тот ушел, - пришел к нам и сказал, что ему нехорошо от того, что он впал в раздражение и прогнал человека, и что надо бы его вернуть. Делать нечего, мы пошли искать этого патриотического газетчика, но тот, к счастью, успел уехать.

16-е. Л.Н. переживает от того, что не может видеться с Батей, так как дал слово С.А. Не может он сейчас и написать ему письмо в сколько-нибудь спокойной обстановке, так как С.А. бегает за ним по всему дому и не оставляет его в одиночестве. Дневник его она нашла и прочитала, о чем и сообщила всем, нисколько не конфузясь такими признаниями. Кажется, что если б она могла сейчас это устроить, то наняла бы каких-нибудь пинкертонов, которые бы шпионили за Л.Н., пока он ездит на прогулку. Она всякий раз боится, что он изменит своему слову и поедет к Бате. Напрасно; впрочем, ее поведение уже поздно судить с рациональной точки зрения, теперь это одно безумие.

18-е. Сегодня весь день посетители. Сначала какая-то вдова почтового чиновника, которая просила Л.Н. помочь с поступлением ее сына в кадетский корпус в Москве. Л.Н – как мог, мягко, - объяснил ей всю нелепость ее обращения, а заодно пытался увещевать ее относительно полезности военного обучения для мальчика. Какое там; она ушла обиженная, в полной уверенности, что Л.Н. отказал ей нарочно. Потом поэт К., из совсем новых. Основал литературное общество имени бога Ра, хотел, чтоб Л.Н. сделался его почетным председателем и, если возможно, посетил одну из мистерий (мистерии проходят в Белеве). Л.Н. вздыхал, но был добр к нему. Потом отставной майор, сразу начавший читать поэму собственного сочинения против Л.Н. Там было: «ты, мятежный граф, законы все поправ, с тяжелым жерновом на шее спустишься на дно морское». Общими усилиями его уняли и отправили. После него девушка – милая, робкая, но охваченная идеей, вся горящая открывшейся ей правдой о жизни, и правду эту непременно надо объявить именно Л.Н. Итак, она бросила жениха, потому что он пошлый человек, всем существом своим преданный грешному, постыдному и земному. Кроме того, она поссорилась с родителями, так как не хочет поститься и ходить на службу, поддерживая семейное заблуждение насчет официальной религии. Далее, она собирается раздать все свои наряды нищенкам на паперти и уйти жить в избу. И всю свою судьбу она вручает Л.Н. – с тем, чтобы он благословил ее духовный переворот. Ей на вид лет восемнадцать, а может и меньше. Л.Н. стал говорить с ней очень осторожно, стараясь не задеть ее чувства – но все же заметил ей, что оскорблять родителей нехорошо, что жених ее, может быть, совсем не такой плохой человек, как она теперь думает, и что она, возможно, не представляет себе всех трудностей крестьянской жизни, о которой мечтает. Как только она поняла, что Л.Н. возражает ей, а не поддерживает все ее замыслы, она вспыхнула и убежала. Л.Н. расстроился. Наконец, пришел какой-то глуховатый старик, похожий на лешего, - и, кажется, беспаспортный, - идущий пешком неизвестно откуда и неизвестно куда. Он строго спросил Л.Н., не забыл ли тот Бога. Л.Н. был так обрадован этим визитом, что отослал всех из комнаты, и вот уже два часа беседует с ним о чем-то.

20-е. На прогулке с Л.Н., который попросил меня сопровождать его (С.А. проводила меня в этой связи тяжелым взглядом). Выехали в поле. - Вы видите? – спросил меня Л.Н. Я оглянулся по сторонам. Местность была самая прозаическая. Душное летнее утро, и природа обычная, сонная от жары. Иногда только пролетит птица. Разве что по дороге шла пара – дачники, вроде бы, - мужчина размахивал соломенной шляпой, а женщина следовала за ним и сердито говорила ему о чем-то, чего ему явно не хотелось выслушивать. Еще навстречу им одна телега, на ней – баба с мешком. Больше никого и ничего. – Что же я могу здесь увидеть, Л.Н.? – ответил я в легком недоумении. Он посмотрел на меня ласково. – Неужели не видите? Бог везде, – сказал он.     

II.

Все очень просто. Л.Н. был величайший писатель, пока сочинял про завитки на шее Анны, а потом сошел с ума и начал пасти народы. Он обижал жену, демонстративно пахал перед поездами, кощунствовал, писал статьи, в которых и через сто лет обнаруживаются экстремизм и разжигание, окружал себя сомнительными личностями, а потом и вовсе ушел из дома, хотя куда разумнее было бы никуда не уходить, а писать себе романы, за которые предлагали как минимум миллион (сколько это будет в евро?). Главное же вот что: все, во что он верил, теперь смешно и неловко слышать. Самодержавие было безнравственное? – да видел бы он то начальство, которое придет потом. Усадебная жизнь – бессовестная роскошь, когда кругом одни крестьянские страдания? А сейчас едешь сквозь сожженные, снесенные, растащенные по кирпичу усадьбы, перешагиваешь через обломки колонн, уходящих в землю, пока правнуки тех страдальцев жарят шашлычок и слушают песню «Танцуй Россия, плачь Европа, а у меня самая, самая, самая красивая попа», и не хочется уже никого жалеть, и думаешь, что надо было слушаться пристава, урядника, губернатора и обер-прокурора, они-то знали, они предупреждали, что если слишком увлечься непротивлением, опрощением и отрицанием, то никакого соединения людей во Христе и справедливости не будет, а будет один шашлычок, но их не послушались, и вот что вышло. Религиозные обряды – суеверие и преграда на пути к Богу? Да только если не знать, что такое «склад ДОСААФ» в каждой церкви, и что за органическая этика процветает в сознании тех, кто всю жизнь ходил вовсе не в храм, а мимо этого склада. Лицемерие и пренебрежение бедами человеческими, жестокость чиновников, судей, тюремщиков? – интересно, как спасал бы Нехлюдов Катюшу Маслову в мире, где на сто тысяч купленных бейсбольных бит приходится пять бейсбольных мячей? Ну а те официальные лица, которые в начале двадцатого века давали бы недостаточно сострадательные ответы на его прошения, в двадцать первом просто переехали бы его «Гелендвагеном», нечего под колеса лезть, плесень.

Все очень просто, потому что мы знаем, чем все закончилось, и если бы мы были Л.Н., то так бы и писали про завитки на шее Анны, а на полученный миллион уехали бы отсюда куда-нибудь, и как можно дальше, туда, где не слышно песни про попу, и где бейсбольные биты покупают для того, чтобы играть в бейсбол, а не в качестве возражения на теорию непротивления.

Хорошо, что жизнь – и, тем более, жизнь и книги Л.Н., - не подчиняются этой нехитрой и самодовольной философии.

III.

Подлинная проблема с учением Л.Н. состоит не в том, что он жил в свое время, и не знал таких-то фактов или тех-то и тех-то обстоятельств – их ведь вовсе не обязательно знать, и так известно, что люди смертны, а конец всего материального будет грустным, причем даже без помощи шашлычка, просто такова судьба всего ветхого и бренного, и даже если вон тот ребенок вырастет негодяем и уголовником-рецидивистом, это все равно не значит, что с ним не надо гулять и читать ему сказку на ночь, так же и милостыня не делается хуже от того, что нищий пропьет эти деньги. Зло, приходящее после, не отменяет добра, сделанного сейчас; и пока мы хоть что-нибудь помним о христианстве, наивным будет рассуждение о том, что, раз из кустов когда-нибудь выскочит тигр, нужно срочно вооружаться битами. Эта линейная логика приводит только к тому, что тигром делается сам вооружившийся, и экстремист Л.Н., как ни одно другое лекарство, помогает в таких вопросах от военно-патриотического воспитания и всей этой унылой, - с низкими потолками, как в хрущевке, - морали про волкодава и людоеда, которую так любят люди, разъезжающие на «Гелендвагенах».

Противоречие взглядов Л.Н. в том, что он одновременно говорил об абсолютной свободе, естественности, любви и безграничности форм и явлений, посредством которых достигается единение человека с Богом – но в то же время упрямо отказывал некоторым из них в праве на эту священную связь. Мир у него вроде бы не сводился к казенной норме – неважно, государственной, светской или церковной, - но следующий же шаг его мысли приводил к закреплению другой нормы, ничуть не менее узкой и самым печальным образом все упрощающей. Бог есть во всем – но Его почему-то нет на литургии. Простая, искренняя жизнь – обязательно в деревне, а в городе одно притворство, как будто нет тех, кому легко и просто жить в городе, а в деревне пришлось бы мучаться и притворяться. Крестьянин, сектант-духобор, сапожник или бывший студент, бросивший университет и сделавшийся вегетарианцем и пацифистом, нашли истину и смысл бытия, а вот театральные актеры, поэты, офицеры или профессора эту истину найти не смогут, словно бы Бог, который, как верил Л.Н., в каждом человеке живет и любому добру сопричастен, - это вовсе и не всеблагой создатель всего сущего, а этакий гимназический инспектор, гроза хулиганов, строго придерживающий всякую душу за рукав шинели и придирчиво осматривающий ее свойства и склонности: что там у вас? Стихи, театры, антрекоты, парады, всенощные, диссертации? – нет, так не пойдет. А вот если народные песни, плуг, лапти, каша, просторы, лошади, Шакьямуни, а желательно бы еще и годика три на каторге, чтобы совсем не гордиться и не возвышаться – вот тогда путь к истине виден, идите, я вас более не задерживаю, господа. Ясно, однако, что этих путей много больше, чем допускает инспектор, и что если соединение с Богом, как думал Л.Н., связано с таким внутренним источником любви и природной свободы, что возможно без Троицы и Причастия, без молитв и икон, то отчего же всего того же самого нельзя достигнуть в церковных стенах? Увы, так называемая «естественность», «натуральность», «спонтанность» может быть позой куда более фальшивой, чем любые выдумки отвлеченного ума и цивилизации, а на сорок шестом этаже глупого и ненужного, как сказал бы Л.Н., бизнес-центра - благодать проявится с той же вероятностью, что и на печке в крестьянском доме. Если человек волен идти пешком, то нельзя сомневаться и в его праве сесть в поезд.

Л.Н., впрочем, ответил бы на все это тем, что он, собственно, никого и не принуждает идти его собственным пешим путем, что если кому надо в поезд – то пусть едет в поезде, в то время как сам он – пойдет.

IV.

Как-то на Пасху я стоял со своим приятелем – филологом и певцом, - в Столешниковом переулке, у входа в храм Космы и Дамиана в Шубине, знаменитый на всю Москву тем, что там почти все прихожане, метафорически выражаясь, «филологи». Пасхальная толпа состояла из лиц мне таких знакомых, что даже когда я не знал этого конкретного человека, то все равно мог предположить, что я близко дружен с его тетушкой (женой писателя), братом (большим либералом), сестрой (исследователем Мандельштама) и всеми вообще его родственниками – конечно, культурными и высокодуховными. Моя жизнь, в сущности, была прожита среди этих людей – и меня сильно смущало то, что я вроде бы пришел в церковь, а попал на какой-то чужой день рождения, в квартиру с книжными полками до потолка, где кругом «все свои». Как все это неправильно, нехорошо, забормотал я в ухо певцу, ну какое же тут благочестие, среди до крика родных Яши и Семы, какое смирение, это не духовная жизнь, а тусовка, напрасно я сюда заявился, надо было идти в самый простой, незнакомый приход, туда, где стеной стоят бабушки, где робкие, хмурые девочки в белых платочках и неказистые, важные, старательно бородатые мужики. Вот там моя гордыня была бы побеждена, там бы я Бога почувствовал, а здесь что? – один клуб «ОГИ». Приятель мой посмотрел на меня скептически. Гордыня, сказал он мне, побеждается, для начала, простым принятием той среды, тех условий, той жизни, что тебе дана, и не мечтательными прыжками куда-то в умозрительную и бородатую даль, а прыжками на месте, коль скоро твой Родос – здесь. Кому положено лаять – тот лает, кто должен мяукать – мяукает, а кто родился либеральной интеллигенцией – тот пусть исследует Мандельштама, в том и будет смирение и благочестие. Ты ведь любишь свой Столешников переулок? – ну так тут тебе и Христос.

Я не нашелся, что ему ответить.

Принято иронически замечать, что Л.Н. отвергал именно то, чем он жил, удирал от того, что сам принял, сделал и создал, тут и отрицание войны офицером, и протест против художества – самого грандиозного на свете автора, и антисемейные выступления – сорок восемь лет прожившего с одной женой отца тринадцати детей. Но не так ли поступают многие, и даже почти все? Не свойственно ли вообще человеку от чего-нибудь уж слишком привычного, слишком подробно прожитого – «удирать»? Второкурсник философского факультета, начитавшийся Маркса и Жижека и вообразивший себя революционером в мире «пролетариев», к которым нужно ходить на проходную завода (как только уцелел еще этот завод, почему он не сожран современным искусством?) и совать им в похмельные руки бледные листовки; банковский начальник, - скользкий, как рыба на берегу, холеный, как рыба на ресторанной тарелке, - сверхчеловечески презирающий свои автокредиты и мечтающий только о Шамбале, тренингах, самопознании и ашрамах – отпуску-то у него всего на три недели, но хоть к самому краешку древней мудрости приплыть хочется; милая женщина, девелопер, муж которой, тоже девелопер, ревнует ее с такой горькой яростью, что взламывает ее электронную почту, обшаривает ее зеленый, с золотом, клатч на цепи и обзванивает ее подружек, в то время как ей нравится умный, застенчивый мальчик, который не знает, что такое девелопер, но зато присылает ей то Блока, то Бродского – которых иногда выдает за свое, - а она так волнуется, что забывает и про утвержденный проект, и про инвестора, ну какой там инвестор, когда я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело; почти самый главный в стране начальник, которому в девять утра нужно осматривать пятиэтажку в Хабаровске, благодарить пергидрольных, беззубых, то жирных, то тощих, заискивающе на него глядящих со всех пяти этажей граждан, что-то им обещать, руки жать, вспоминать, сколько метров жилья надо сдать к позапрошлому году, ругать (но слегка) местного босса, борца за моральные ценности по кличке Бычок (осталась от первой ходки) – а в это время, в эти самые девять утра где-то на свете есть Альпы, Монако, Сардиния, но подумать о Сардинии не получается, потому что на лестничной клетке четвертого этажа нашлось граффити «Гитлер, вернись!», и тихие, но разборчивые ругательства Бычка возвращают дух почти самого главного начальника оттуда, куда он почти что ушел.

Все они – удирают, мы все – в чем-нибудь, да удираем.

Но куда нашим мелким побегам – против того побега. Где у всех – суетливое, больше для самоуспокоения, чем для сущностной перемены предпринятое движение от надоевшей, навязшей в зубах простоты к мнимой сложности, там у Л.Н. – отчаянная, трагическая война самой изощренной сложности, какая только случалась в России, за ту простоту, которая оказывалась еще сложнее, потому что была уже «второй», «следующей» простотой, святостью, которую он считал возможным только заработать своим душевным и умственным усилием, а не получить даром, извне. Да, он бежал к Богу – мы можем сказать, надув щеки от гордости за свое всезнание, - когда нужен был бег на месте. Он удирал и от общества, и от церкви, от литературы, от города, наконец, от С.А., - когда нужно просто обнять Яшу и Сему у храма в Столешниковом, расцеловать их сестру и всем вместе читать Мандельштама. Бог – скажем мы, лопаясь от самопознания, - вовсе не где-нибудь «там», Бог – он здесь. И наврем.

Мой приятель был прав, что поставил меня на место – но для жизни Л.Н. подходила другая мера. И даже проигрыш его, даже его ошибка, его несостоявшаяся, таинственная простота, до которой он не дошел, не допрыгнул – все равно ценнее, значительнее, нужнее нашей гарантированной правоты.

V.

В истории с отлучением Л.Н. от Церкви по-своему правы были все. Правы были архиереи, которые не могли считать христианином человека, переставшего верить во все христианские догматы и таинства. Прав был Победоносцев, считавший, что факт – одно, а огласка – другое, что не следует провозглашать отлучения, это вызовет лишний скандал, а лучше бы (так он, впрочем, думал по всякому поводу) вообще «ничего не трогать». Прав был сам Л.Н., который, не чувствуя внутри себя веры в то, во что должен был верить, не хотел лицемерить. Правы были все те, кто так страстно и гневно возмущался его отлучением – они жили во времена, когда любовь к Церкви была в их среде чем-то почти невозможным, а вот Л.Н. они и правда любили, а как можно их осудить за любовь? Прав был, наконец, отец Иоанн Кронштадский, в святость которого так тяжело, так мучительно трудно – а стоило бы! - поверить передовому человеку (что нынешнему, что тогдашнему), и все обличения которого в адрес Л.Н. (вплоть до молитв с пожеланиями ему смерти в своем дневнике) принято списывать на «мракобесие», в то время как отец Иоанн - чудотворец, молитвенник немыслимого масштаба, - видимо, чувствовал Бога так несомненно, так точно, так физически явно ощущал смысл догмата, смысл таинства, что впадал в ярость: как кто-то мог быть настолько слеп, что и сам отвернулся, ушел, и других пожелал увести. Тут он, впрочем, был не вполне справедлив – подлинное влияние Л.Н. на Россию заключалось не в том, что он из православных делал еретиков, но, напротив, в том, что из безнадежных атеистов он делал людей пусть и странно, но верующих.

Все это русскому двадцать первому веку неинтересно. Мы теперь находимся в мире, состоящем из просто консерваторов, консерваторов радикальных, консерваторов самых крайних, а также людей а ля ильф-и-петровский брандмейстер, который был настолько правым, что даже не знал, к какой партии принадлежит. Они всерьез думают, что эпоха Л.Н. отличалась редкой набожностью и благочестием, и что набожность – это любовь к государству и ко всему национальному, что Л.Н. был террорист-подрывник, смесь из «черных пантер» с «красными бригадами» и «оранжевыми революциями», и ничего, кроме 282-й статьи УК, ему не положено от их душного, тесного, языческого суда.     

Но совершил ли он в самом деле религиозное преступление, если иметь в виду не один лишь Синод, но и все высшие над ним инстанции? Вряд ли. Божественное милосердие, невообразимый его масштаб, можно надеяться, вместит и примет человека, который верил «не так», но который только и делал, что верил, а верил он в то, что Богу важнее его дела. Уж если невидимая и заботливая сила как-то милует и прощает нас всех, занятых чем угодно – инвесторами, супружескими изменами, яхтами на Сардинии, Жижеком и пролетариатом, пергидрольными пятиэтажками, Шамбалами, тренингами, дивными стихами, моральными ценностями, автокредитами, современным искусством, самопознанием, наконец, - то и подавно она, сила эта, найдет место на спрятанной и, в то же время, открытой каждому смертному высоте – для одного странного старика, который не признавал молебны и панихиды, ад и грешников, образа и кресты, армию и полицию, суд и тюрьму, русских и нерусских, пьесы Чехова и пьесы Шекспира, а верил только в одну эту силу, которая, по мнению этого старика, наполняет собой все наше существо, затопляет его любовью, и только о ней, о силе этой, он всегда думал, ею ежеминутно существовал, с ней разговаривал, с нею умер и теперь находится там, где сбылась его мечта, и его самого невозможно уже отделить от нее, где они теперь стали одно – бесконечно сложное и бесконечно простое.              

VI.

Современному человеку почти невозможно вообразить себя тем, кем был Л.Н. Вся эта жизнь – с крымскими и кавказскими кампаниями, с имением, заполненным тетушками, приживалками, карликами, странниками, пьяными поварами, бесконечными детьми, роковыми Аксиньями, гостями со всех континентов, с медвежьей охотой, проигранными в карты, как сейчас кажется, целыми состояниями, любимыми героями – аристократами и мужиками, близорукими секретарями, вертящими головой в поле и все же бессильными разглядеть вокруг то, что всегда видел он, с верховой ездой в восемьдесят два года и полевыми работами, - вся эта жизнь бесконечно далека от того, что доступно опыту современного человека, скорбные и мелочные обстоятельства которого – сидение в маленькой комнатке, похожей на гроб, жалобные разговоры в грязных кафе с несчастными, которые сетуют на то, что, мол, надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти, острая необходимость достать десять тысяч рублей - а достать их негде, истерики, хамские скандалы, завиральные мыслишки и заведомое отсутствие достоинства и благородства, потому что русскому человеку честь – только лишнее бремя, - эти и все прочие, такие же скверные обстоятельства которого описал совсем другой, куда точнее знавший будущее писатель.

Так и учение Л.Н. – уже совсем непонятно сейчас. Каким укорененным в вере, каким прочным в Боге нужно было быть, чтобы воспринимать любые обряды, любые социальные, светские, государственные и культурные ритуалы и связи как затмевающие, вредные, лишние! И напротив, нынешний человек – не вслед за Л.Н., но вслед за Ф.М., - так непрочен, так слаб, так ни в чем не уверен, что если б ему только на одну секунду, на долю секунды – но точно! – сказали: Бог есть и бессмертие есть, и спасение души возможно, то он на радостях, ни секунды не сомневаясь и ничего уже не отрицая, принял бы все и всех – урядника, пристава, капитана-исправника и капитана ОМОНа, шашлычок, обер-прокурора, песню про попу, Сардинию, яхту, зеленый, с золотом, клатч на цепи, глупый и ненужный бизнес-центр, что строится в Москве ревнующими друг друга девелоперами для какого-то глупого и ненужного инвестора, власть – включая и Бычка с его тремя ходками, и того почти самого главного начальника, которого так не любят все передовые люди, современное искусство на бывшем заводе, ашрамы, и даже самопознание, пускай будет самопознание, пускай все будет, если Бог есть. И еще хорошо бы, чтоб были десять тысяч рублей, но просить о них – это уж слишком.

Нечего и говорить о том, на какое расстояние от Л.Н. удалена эта больная, вся в трещинах, пробоинах и потеках, картина мира.        

И все-таки есть тот момент, в который мы можем отчасти отождествиться с ним, и хоть как-то понять его. Собственно, это каждый момент нашей жизни, но – отделенный в сознании от любых признаков «внешнего», от всего, кроме себя и Бога.            

Вот деревянный предмет, на котором в неудобной позе сидит мое тело. Вот рядом другой деревянный предмет, с большим углублением внутри, куда набиты склеенные пачки бумаги, на которые я смотрю, думая, что смогу понять таким образом что-нибудь важное. Вот большое отверстие в стене, закрытое прозрачным покрытием, сквозь которое я различаю идущих по улице – тех, других, но таких же, как я, чем-то занятых, куда-то спешащих. Да, таких же, как я, но – кто я? Где я? – среди этих вещей, в этом сидящем теле, или я все-таки заключаюсь в чем-то другом, и я создан другим, из чего-то другого? И кем я создан? И чего хочет тот, кто создал меня? Чтобы я здесь сидел, - как сейчас, или переменив позу, - или в пачку бумаги глядел, или вышел на улицу и туда-сюда быстро ходил, уверяя себя, что я занят делом? Или я должен с помощью незнакомого мне еще сейчас чувства, единственно значимого для моего творца слова – соединить себя с тем, что меня создало, и понять уже заново смысл и предметов вокруг меня, и своего тела, и других тел, и того, что в них будто бы заключается, но куда больше их, и долговечнее, и сильнее. Но что это за чувство? Что это за слово?

VII.

Как ни стараются люди – собираясь в одном небольшом месте, толпясь тысячами на асфальте и размахивая какими-то приделанными к палкам листами бумаги с требующими надписями, заседая с десяти до семи в специально, для нагнетания человеческого неудобства и злобы, устроенных без всяких стен и перегородок помещениях, изготовляя, поминутно распечатывая и переделывая деловые, как им представляется, бумаги, которые уже на другой день потеряют малейшее значение, проводя дни и ночи за ящиком с электрическим проводом, и по этому проводу передавая прочим, что они добавили их в друзья и удалили их из друзей, как будто в друзья можно кого-то добавить, нащелкивая множество фотографий, чего-нибудь стоящих, ничего не стоящих и совсем неудачных, но производимых с такой поспешностью и одержимостью, как если бы после смерти каждому из них предстояло остаться здесь, на земле, и вот именно в этих самых карточках, с самым серьезным видом слушая и обсуждая новость о том, что некий проходимец из Австралии, которого они никогда в жизни не видели, как не видели и Австралии, пустил по всему свету содержание двухсот пятидесяти тысяч правительственных телеграмм, телеграмм пустых и бессмысленных, в которых одни ничтожные и высокомерные люди, считающие себя представителями целых государств и избранниками миллионов, обсмеивают и ругают других людей, таких же ничтожных и высокомерных, и теперь телеграммы эти приходится обсуждать так шумно, словно бы от них, и ни от чего другого, зависит участь души человеческой, - как ни стараются люди позабыть навсегда то, зачем они родились, зачем дышат и зачем умрут, чувство любви, слова любви и жажда любви как деятельного добра и единства с Богом во всех и везде - не исчезнут и не перестанут являть себя в жизни всякого существа, начиная со Льва Николаевича и до самой последней букашки.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Чубайс не ушел под Шувалова
    Кабмин устроил большую чистку среди институтов развития. Причем с некоторыми решили не церемониться — их просто ликвидируют. Некоторые — объединяют. Иногда — в довольно странные гибриды
  2. Возможна ли российская школа без «Войны и мира»
    Рассмотреть возможность убрать огромные тома таких классических литературных произведений, как «Война и мир» и «Тихий Дон» из школьной программы предложила доцент Московского городского педагогического университета (МГПУ), кандидат филологических наук Ирина Мурза. Предложение немедленно вызвало бурную дискуссию в СМИ, педагогической, филологической и родительской среде, дойдя даже до Госдумы
  3. Армения. На пути к катастрофе
    Как Никол Пашинян довел Армению до военной капитуляции и почему он до сих пор у власти
Реклама