Снежьи дети

Елена Чудинова
1 декабря 2010, 10:26

Мороз ударил как-то уж слишком неожиданно. Несколько теплых и темных декабрей успели отучить нас от народных примет. А ведь недавно еще мы их помнили. Первый снег — на Покров, но ему суждено стаять. «Пока береза облетает, нет настоящих холодов». Верно, нет. Всерьез зима устанавливается на Михайлов день. А у меня из головы вон. Не первый год удираю от нашего слякотного декабря во французский — слякотный не менее. Но отчего-то в Москве вид разукрашенных елок на голом асфальте больше угнетает, чем в Париже. Снег в Париже — нечаянная радость, бесснежье в Москве — мучительная нелепость.

А тут вдруг, среди ночи, почти 20 градусов на термометре. Пришлось спешно вылезать на балкон, в стылую тьму: укутывать газетами корни дикого винограда.

А утром обнаружилось, что выйти из дому всерьез не в чем. Старую зимнюю верхнюю одежонку давно выбросила, новой за ненадобностью купить не удосужилась. И сапоги уж давно ношу только демисезон. Дожили, московиты.

Но самое неприятное ждало за порогом. Снегом земля оказалась еле припорошена, зияла мертвыми сухими проплешинами. Нет, это не наша зима, это какое-то побережье адского озера Коцит. А тепла душа между тем не хочет. Ей хочется снега — побольше, по колено, по пояс, чтоб скрипел под ногами, словно рассохшиеся половицы.

За что ж мы ее так любим все-таки — нашу настоящую, нашу суровую белую зиму? В английской поэзии, например, снег сравнивается порой с белоснежным саваном умершей Природы. Оно, конечно, красиво, но как-то уж очень отлично от нас, у кого вместо «савана» «великолепные ковры», а сочетание «мороза и солнца» — повод для бесшабашного ликования. А между тем у англичан, казалось бы, больше поводов для веселья — зима-то у них помягче, подобрее. (Даже если вспомнить о маленьком ледниковом периоде в XVII веке. Да и расстояния между жилищами покороче будут, что зимою весьма существенно). Быть может, тому причиной лишь мое невежество, но я не знаю ни одной английской песни, где звучала бы тема смерти в снегах.

А жене скажи,
Слово прощальное,
Передай кольцо,
Обручальное.

Про меня скажи,
Что в степи замерз,
А любовь ее,
Я с собой унес.

Та самая песня про ямщика, из которой мы, правда, помним обычно лишь первый куплет. Но ведь она не одна такая. Много жутче, например, вот эта:

Когда я на почте служил ямщиком,
Был молод, имел я силенку,
И крепко же, братцы, в селенье одном
Любил я в ту пору девчонку.

Сначала не чуял я в девке беду,
Потом задурил не на шутку:
Куда ни поеду, куда ни пойду,
Все к милой сверну на минутку.

И любо оно, да покоя-то нет,
А сердце болит все сильнее.
Однажды дает мне начальник пакет:
"Свези, мол, на почту живее!"

Я принял пакет — и скорей на коня
И по полю вихрем помчался,
А сердце щемит да щемит у меня,
Как будто с ней век не видался.

И что за причина, понять не могу,
И ветер так воет тоскливо...
И вдруг — словно замер мой конь на бегу
И в сторону смотрит пугливо.

Забилося сердце сильней у меня,
И глянул вперед я в тревоге,
Потом соскочил с удалого коня —
И вижу я труп на дороге.

А снег уж совсем ту находку занес,
Метель так и пляшет над трупом.
Разрыл я сугроб-то и к месту прирос —
Мороз заходил под тулупом.

Под снегом-то, братцы, лежала она...
Закрылися карие очи.
Налейте, налейте скорее вина,
Рассказывать больше нет мочи!

Тоже про ямщика, но вот почему она жутче предыдущей — разговор особый. В таком виде, позднем, отлакированном, песня вошла в большинство сборников. Но есть и ранняя версия, и вот в ней коллизия проступает самая шекспировская. Расхождение начинается с третьей строфы.

Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня,
И злую ямщицкую долю,
Схватил я пакет и, вскочив на коня,
Помчался по снежному полю.

Я еду, а ветер свистит в темноте,
Мороз подирает по коже.
Две версты мелькнули, на третьей версте...
На третьей... О, Господи Боже!

Средь посвистов бури услышал я стон,
И кто-то о помощи просит,
И снежными хлопьями с разных сторон
Кого-то в сугробах заносит.

Коня понукаю, чтоб ехать спасти;
Но, вспомнив смотрителя, трушу,
Мне кто-то шепнул: на обратном пути
Спасешь христианскую душу.

Мне сделалось страшно. Едва я дышал.
Дрожали от ужаса руки.
Я в рог затрубил, чтобы он заглушал
Предсмертные слабые звуки.

И вот на рассвете я еду назад.
По-прежнему страшно мне стало.
И, как колокольчик разбитый, не в лад
В груди сердце робко стучало.

Ну а дальше все понятно: погибать-то оставил свою же возлюбленную! Ее и обнаружил. Рог у ямщиков и служил собственно для подачи сигнала тревоги, поэтому, как выразился один мой знакомец, «он скорее не стоны умирающей заглушает, а свою совесть — мол, делаю, что могу». Но вообразить все это вживе — дух захватит. Никогда больше мне не встречалось в таком ясном и простом виде ясной и простой морали: будешь поступать с чужим хуже, чем со своим, заплатишь ох как жестоко. А какая мораль в общеизвестном варианте: несчастные случаи — вещь печальная?

Кстати, лакированный текст — собственно и есть народное творчество, а исходник — сделанный Трефолевым перевод из польского поэта Владислава Сырокомли. Но и тут дива нету, сходу можно назвать и еще две до боли русских и народных песни, восходящих к иноязычным оригиналам: «Варяг» и «Вечерний звон».

Что с того, что Сырокомля — поляк? Тоже, чай, славянин, знает, какова она, морозная жуть. А там, где дышит теплом Гольфстрим, плохо себе представляют, каково оно — отморозить пальцы или нос.

Но тогда почему именно мы жить без этой свирепой зимы никак не можем, почему теплым декабрем нас терзает сплин? Сколько страниц посвящает добрый, но разумный Чарльз Диккенс тому, как уютно сидеть зимней порой у камелька, в тепле, в кругу семьи. А нас все наружу тянет. Пора, красавица, проснись ты, в самом деле, ты что, в салазки не хочешь, лететь, полная счастья с горы ледяной?! А то на тройку, с бубенцами! Крестьянин торжествует, дворовый мальчик бегает жучкиной лошадью, а ты звезда северная или кто?

Генетически мы слеплены из снега. Мы долго боролись с ним за свое выживание, достаточно долго, чтобы начать воспринимать его не врагом, а родителем. Наша снежно-морозная радость иррациональна.

А вообще, что ни говори, резкий перепад на 20 градусов весьма ощутим. И безумие в информационном пространстве много изобильней обычной нормы. Но об этом — в следующий раз.

Зима началась. Снега нам всем побольше! Только желательно не на проезжей части.