В окрестностях Вуди Аллена

Москва, 17.12.2010

Фото из архива автора

Когда мне исполнилось два года и, к ужасу моих родителей, окончательно стало ясно, что я блондин, – они бросились упрекать друг друга в измене. Самые большие подозрения вызывала жена писателя Фейгельмана с пятого этажа. Фейгельман привез ее из Магнитогорска, куда ездил писать очерки о подвигах советских металлургов. Неизвестно, добывала ли она руду и сколько выплавила чугуна (хотя по ее виду, особенно в бигудях, – не сказать, чтоб очень мало), но из всего писательского дома я был похож на нее одну. Спокойствие сохранил один мой дядя. «Зато, – сказал он неожиданно бодрым голосом (если б вы видели моего дядю, вы бы знали, что обычно он разговаривает так, словно бы Освенцим до сих пор не освобожден), – зато когда евреев перестанут пускать в булочную, мы пошлем туда Митеньку, и ему продадут!»

*

Я не знаком со своими соседями. Но я точно знаю, что они занимаются сексом в шесть часов утра. Очень громко. Каждое утро в шесть часов я просыпаюсь от звуков, которые они издают, просыпаюсь и жалобно смотрю в потолок – а потолок у меня, знаете, скучный такой, даже лепнины нет, – так вот, я смотрю в потолок и думаю: ну ничего. Ничего. Пусть вы счастливее меня, но я вас умнее, и я знаю, что будет дальше. Не пройдет и трех месяцев, как он начнет засиживаться в интернете, а она станет звать его в постель, но он лениво откликнется – еще минут десять! еще минут двадцать, и я приду, – а потом она будет уходить на встречи с подругами, и всегда приходить позже, чем обещала, и ссылаться на головную боль, и месячные, и простуду, и плохое настроение, и сразу отворачиваться к стенке, а дальше ему ночью вдруг придет одна смс и почти сразу другая, и она сделает вид, что спит, а утром, пока он принимает душ, конечно, залезет к нему в телефон и посмотрит, а там, ох, что там… «зайчик, я возьму тебя за твои длинные ушки!», и еще: «а может, мы все-таки кролики, Гена? мы кое-чем на них похожи!», и наконец, она скажет ему: я заберу вещи в пятницу, и тогда он беспомощно сядет на пол и будет просить ее не уходить, но уже поздно, уже слишком поздно, зайчиков-кроликов своих проси, а я терпела твои приключения целых три месяца, и с меня хватит. Не пройдет и трех месяцев, и мои соседи расстанутся, думаю я, они расстанутся, так как жизнь в целом – печальна, и мир рассыпается в прах у меня на глазах, особенно если меня будят в шесть утра сексом, и не со мной, а с каким-то Геннадием.

Но прошло уже полгода и даже больше, а я все просыпаюсь и просыпаюсь.

*

Первое свидание – это мое проклятие. Сначала все вроде бы идет так, как надо. Мы заходим, садимся за стол, и я делаю вид, будто хоть что-то понимаю в вине. Чилийское, говорю я с важным видом, сейчас правильно пить чилийское. Кажется, она мне верит. Но дальше начинается милый непринужденный разговор, в ходе которого я должен сообщить ей что-нибудь о себе – и вот это мое самое слабое место.

И каждый раз я спрашиваю себя: а может, наврать? Но я стараюсь быть честным. Стараюсь быть самим собой.

Да, я живу на Малой Бронной (а где это? это в Москве? – сразу спрашивает она). Нет, у меня нет домашних животных. У меня только книги. Нет, я не люблю живую природу. Почему? Ну, эта ваша природа то дует, то больно кусается, то наступает на ноги, а я люблю сохранять контроль над ситуацией, что невозможно с горами, океанами и муромскими лесами. Вот на Малой Бронной у меня все под контролем – не то что в Перу. Ей все еще интересно, но первые сомнения во мне уже появились. Нет, я не езжу на курорты. Я не люблю жару. Зачем они целями днями лежат на этих пляжах – неужели им неинтересно сходить, например, на кладбище? Я бы отправил их полежать на кладбище, этих загорающих, – там бы они наконец почернели. Кладбища – это моя страсть. А еще мне нравятся мощи. Вы когда-нибудь были в Лавре? Там под землей, в темноте – такие чудесные мощи! А вы не любите мощи? Не хотите поехать как-нибудь в Лавру? Но она почему-то не хочет. Она хочет на Лазурный берег.

Нет, я не умею плавать. Нет, я не занимаюсь спортом. Я считаю, что спорт – это враг номер четыре, гаже спорта только поп-музыка, танцы и автомобили. Нет, я не вожу машину. Я хожу пешком. Как? Да очень просто, зачем мне куда-то ездить? Я хожу, например, с Малой Бронной на Большую Бронную, ну или, скажем, из Хлебного переулка – в Столовый. Да, это тоже в Москве. Вот недавно еще был на Никитских воротах – там в одну церковь привезли череп. О, это замечательный череп! Святой, которому он, если угодно, принадлежал – так вот, с этого святого при Гелиогабале сначала снимали кожу, потом его жгли, потом пытали клещами, потом рубили ему руки, потом взялись и за ноги, а череп его в это время… простите. Я думал, вам интересно. Нет, Гелиогабал – это был такой император, это не бренд солнцезащитных очков. Вам кажется, что главное – это не череп, а позитив? Нет, я не думаю, что в жизни нужно искать позитив. Жизнь – трагична.

Жизнь и вправду трагична: именно после этих моих слов она стремительно собирается и говорит, что ей пора, ей срочно нужно уехать, у нее заболела сестра, ее хочет видеть подружка, ей завтра вставать в семь часов, что угодно, но только не череп. И не я.

Но перед тем, как уйти, она решает показать мне масштаб своего благородства – и дает мне совет. Нельзя оставаться в привычных рамках, говорит она мудрым, слегка уставшим голосом. Попробуй расширить свою вселенную, да, ты останешься самим собой, но, возможно, есть и другие миры, и они – удивительны, они подарят тебе адреналин… Я хочу ей сказать, что мне нужен не адреналин, мне нужны совсем другие таблетки, и хочу перечислить какие, но – ее уже нет. Мое первое свидание, как обычно, стало последним.

Но однажды я понял: все, хватит. На этот раз я должен быть не собой, а тем, кем они хотят меня видеть. И – сильный, решительный – сел за столик.

Да, я живу в Гольяново. У нас отличный зеленый район, и я бы никогда не переехал жить в центр, ведь свежий воздух – это для меня важнее всего. Я хожу в фитнес-центр. Играю в футбол. Обожаю свою машину, просто она сейчас… ммм… в ремонте, да, она в ремонте. Впрочем, когда у меня есть время, я ремонтирую ее сам. Так, знаете ли, приятно бывает покопаться в двигателе. По пятницам хожу танцевать. А еще я недавно думал, и вот какая мысль пришла мне в голову: все в жизни создано для того, чтобы дарить нам радость! Мир – это дыхание позитива! Мои планы? Собираюсь на пару недель в Эквадор, потом в Африку на сафари, потом нырять с аквалангом. Я только что закончил курсы экстремального коучинга, они называются «О чем разговаривать с акулами». Это так интересно! Оказывается, с акулами легко можно найти общий язык, надо лишь вывести их на ту тему разговора, которая им интересна, и тогда бояться нечего. Нет, на пляже я редко валяюсь – хотя люблю, каюсь, люблю это дело, но чаще все-таки заплываю куда-нибудь далеко-далеко, так, чтобы бесконечный горизонт и моя внутренняя вселенная сливались в гармонии, и тогда я слышу космос… А вы – слышите космос?

Но в ответ – вместо космоса – слышу только про заболевшую сестру, про подружку, про рано вставать и, конечно, совет на прощанье. Ты очень милый, но мне кажется, что ты слишком разбрасываешься. Попробуй быть просто самим собой. И она уходит.            

Воистину, мир – это дыхание позитива. Теперь-то я чувствую этот тяжелый чесночный запах.

Пойду полюбуюсь на череп.

*

Однажды я простудился, и Лиза все время ругала меня за то, что я кашлял, чихал и вздыхал. И тогда я вспомнил о том, как в Польше, во время Холокоста, группа евреев спасалась в подвале. Они сидели там, и среди них была женщина, ребенок которой все время плакал. И тогда ей сказали: мамаша, ребенок ваш плачет, немецкие офицеры могут его услышать, сделайте что-нибудь с этим. Ну и… вы понимаете, что она сделала. И вот я вспоминал эту историю и думал: кто в моей жизни Лиза? Она – мой сосед по подвалу, где мы прячемся вместе? Или она все-таки из гестапо? 

*

Она меня бросила, представляете? Но что я ей сделал? Мы всего лишь мирно беседовали о литературе.

Я рассказывал ей о Бабеле, о том, как он воевал на Гражданской войне, а потом зачитал ей ту знаменитую его фразу – про то, что у вас на носу очки, а в душе осень, но вы можете переночевать с русской женщиной, и русская женщина останется вами довольна. Она вежливо засмеялась, но я так и не понял, поддерживает ли она точку зрения Бабеля. Но, кажется, она мной довольна. И я стал декламировать ей Багрицкого, поэму «Февраль» – о том, как Багрицкий, такой застенчивый, такой смущенный, никак не мог познакомиться с девушкой, как она его презирала, а потом пришла Гражданская война (без Гражданской войны нас почему-то никто не любит, злобно подумал я), ну и он, конечно же, сделался комиссаром, а она в это время попала в бордель, и он пришел в этот бордель и как начал ее там насиловать, насиловать! Я так увлекся, так яростно замахал руками, когда сюжет поэмы увенчался наконец изнасилованием, что она испугалась. Мне пришлось долго объяснять ей, что это не автобиографический текст, что Багрицкий вообще не интересовался женщинами, потому что был трансвеститом, и всегда ходил в нарядном малиновом платье, и звали его на самом деле не Багрицкий, а Нина Воскресенская.

Она слушала меня недоверчиво. Потом вздохнула.

– Наверное, – сказала она, – у меня женская солидарность. Я так не люблю, когда эти твои писатели обижают каких-нибудь бедных девушек. А они их всегда обижают!  

И в ее голосе уже явно слышались грозные интонации.

Я решил сменить тему. Попробовать что-нибудь лирическое, что-нибудь успокоительное для придания разговору оттенка романтики, если вы понимаете, о чем я.

– Знаешь, – сказал я как можно более мечтательно, – я ведь так люблю русских женщин! Иногда мне даже кажется, что если бы я был современником Бабеля и Багрицкого, то пошел бы на Гражданскую войну – только ради того, чтоб меня полюбила русская женщина.

Она посмотрела на меня с легким подозрением – так контролер на железной дороге обычно смотрит на пассажира, который доказывает ему, что он так торопился, так спешил на электричку, что не успеть взять билет, – но все-таки она меня слушала, и я решил продолжать.

– И мне кажется, – мечтал я дальше, – что я вижу тебя в одном из тех уютных деревянных домиков где-нибудь в Нижнем Новгороде, там ведь прямо за вокзалом есть несколько непотревоженных улиц, с вишневыми садами, с резными наличниками, и я вижу, как рано утром ты открываешь окна в купеческом особняке, и ты улыбаешься и выглядываешь на улицу, вся такая красивая - в сарафане, в кокошнике, и редкие утренние прохожие замирают, глядя на тебя, они стоят среди крапивы, стоят на трамвайных путях и восхищенно шепчут: какая же Матрена Викуловна сегодня прекрасная…

В этот момент она ударила меня чем-то тяжелым. Кажется, книгой Владимира Соловьева «О всеединстве» (в ней, между прочим, 1056 страниц).

– Я не купчиха! Какая я тебе Матрена Викуловна, задрот несчастный! – закричала она.

– Но кто же ты, милая? – слабо возразил я, барахтаясь под Соловьевым.

– Я не купчиха! Я Наташа Ростова! – крикнула она, сверкнув глазами.   

– Ну хорошо, может быть, ты не купчиха, – послушался я, – но давай будем все-таки исходить из реальности. Видишь ли, что получается…

Я все еще верил, что смогу что-то ей объяснить, доказать. Но я был обречен, как вишневый сад.

– Ничего у тебя не получается! И не получится! Сам ходи в своем сарафане, писатель-трансвестит! А я – Наташа Ростова! Я – мадам Бовари!

После этого она меня бросила. И я даже понимаю – за что. Но я не понимаю другого.

Как все они, ну, все эти – Бабель, Багрицкий, – как они выиграли Гражданскую войну у русских женщин?

*

Гости разошлись, а я сел и стал думать про альфа-излучение. И чем больше я думал, тем яснее мне становилось, что я заражен и квартира моя заражена. Я мыслил холодно и логично: у меня на дне рождения был Белковский, он приехал из Лондона, там он ездил в больницу к Литвиненко, Литвиненко радиоактивен, а значит, Белковский тоже радиоактивен, и сейчас альфа-излучение ФСБ расходится по моему дому. Я мыслил холодно и логично, но все-таки начал трясущимися руками набирать что-то в Гугле. Я искал радиацию. И нашел – пятьдесят тысяч ссылок.

Я пошел по первой из них и прочитал:

Полуколичественное определение полония может быть выполнено в том числе и с использованием счетчика Гейгера-Мюллера, но в специально подготовленных препаратах например, в упаренной до сухого остатка моче. Количественное определение возможно только с использованием сцинтилляционных методов. Говорить об энерго-дисперсионном анализе при таких количествах ядер полония по крайней мере безграмотно.

Я читал дальше. Перед глазами у меня плясали какие-то позитроны, вокруг были одни изотопы, полоний никак не определялся, и меня ждал неминуемый альфа-распад. Словом, смерть. Наконец я нашел телефон единственного в городе радиологического центра, где принимали людей, летевших из Лондона в те же дни, когда начался скандал с отравлением Литвиненко.

– Алло! – крикнул мне кто-то веселый.

– Вы знаете, – сказал я срывающимся голосом, – мне кажется, у меня начинается альфа-распад.

– Хорошо, приезжайте, – разрешил мне неведомый весельчак.

На входе в радиологический центр стояли охранники с автоматами. В вестибюле суетился какой-то маленький человечек с рацией. Мне это не понравилось. Я приехал сюда умирать спокойно и с достоинством, а вместо этого тут происходит то ли штурм захваченного террористами здания, то ли обед вора в законе. Наконец меня отправили куда-то наверх, в кабинет к доктору – совсем не такому веселому, как тот первый, что пригласил меня по телефону. Я рассказывал доктору про альфа-распад, про день рождения, про изотопы, полоний – и, странное дело, он меня внимательно слушал.

– Понимаете, изотопы! Они повсюду! Видите ли, я уже все рассчитал: если даже одна тысячная доли радиации Литвиненко перешла на пальто Белковского…

Я рассказывал ему об этом, сбиваясь и даже слегка подвывая, но втайне надеялся, что он выругает меня и отправит домой – совсем как в рассказах Джером Джерома про самостоятельное чтение медицинского справочника.

Но только это был не Джером Джером. Это был радиологический центр с автоматчиками у входа.

Доктор – только теперь я заметил, какой он был седой и серьезный, – дослушал меня и замолчал на минуту. Он покачал головой.

– Так-так, – сказал он очень тревожно.

Знаете ли вы, что это такое, когда врач, выслушав вас, говорит вам это свое фирменное «так-так»? Вы, можно сказать, пришли к нему, чтобы выговориться, чтобы рассказать ему о всех своих страхах, о своих неврозах, и вы ждете, что он улыбнется вам снисходительно, похлопает вас по плечу (ну или погладит по голове) и укоризненно сообщит что-нибудь о людях, которые выдумывают всякие глупости – вместо того, чтобы вовремя ложиться спать, пить минеральную воду и делать по утрам сто приседаний. И тут, когда вы уже размякли, когда вы готовы услышать от него всю правду – такую приятную, такую успокоительную правду, – он вдруг произносит это свое «так-так»!

Вот от этого и начинается альфа-распад.

Он вызвал второго врача, и тот пришел с большим чемоданом, из которого они достали ящик с лампочками и провода. Мне к этому моменту было уже все равно, что они со мной будут делать. Я знал, что это конец. Я уже не бормотал про изотопы и только молча следил взглядом за проводами и за электронной указкой, которой они водили по моим рукам и ногам. В голове почему-то вертелось слово «синхрофазотрон». Не пора ли прочесть себе кадиш?

– На сорок четвертый проверь! – сердито сказал второй врач.

– Да вижу уже, вижу! – ответил первый.

Что они оба там видят – у меня на рукавах? Они вот-вот все закончат и вежливо предложат мне продолжить обследование в другом месте – знаете, у нас тут возникла одна проблемка, вам потом расскажут подробности, вам надо пройти за нами, сюда, да, сюда, Василий Петрович, возьмите этого парня, у него сорок четвертый, охрана! И меня – под надзором двух автоматчиков – повезут неизвестно куда, навстречу позитронам, ФСБ и скорой смерти. Повезут применять ко мне сцинтилляционные методы. До энерго-дисперсионного анализа я уже не доживу. Но успею ли я позвонить Белковскому и сказать, что излучение – это не шутки, что полоний и его взял в полон?              

Наконец они убрали ящик с лампочками обратно в большой чемодан. Я замер в ожидании неизбежного.

– Идите, – вяло сказал первый доктор.

Я было дернулся, но сел обратно.

– А как же упаривание мочи? Не понадобится? – спросил я с сомнением, в котором – впервые за этот день! – проглядывала надежда.

– Идите, идите, – рассердился второй.

Я хотел спросить их про альфа-распад – точно ли он не грозит мне? И еще об осмотре квартире, ведь я хотел бы проверить квартиру – не найдутся ли там изотопы? Но вместо этого я просто выскочил из кабинета.

И знаете что?

Иногда – а особенно наутро после очередного дня рождения – я просыпаюсь и думаю: нет, альфа-распад все-таки наступил.

*

Понимаете, когда я начинаю рассказывать о том, как я страдаю, – мне всегда приводят один встречный аргумент, который совсем не кажется мне убедительным. Хорошо, говорят мне, ты жалуешься на то, что твоя жизнь бессмысленна. Что весь мир кажется тебе созданным кем-то вроде охранника в Елисеевском магазине, так похожего на учителя физкультуры, разве что без свистка. Охранник требует, чтобы ты положил свои вещи на полку около двери, хотя сам он стоит прямо у рамки, которая зазвенит, если ты что-нибудь украдешь, а из вещей у тебя с собой только книга Владимира Соловьева «О всеединстве», которая – кто знает? – может продаваться где-нибудь в мясном отделе, и если взять ее с собой, то охранник потом не разберется, выходишь ли ты из Елисеевского со своим Соловьевым – или все-таки с Соловьевым, купленным в мясном отделе? Так много ли в мире смысла?

Да, может быть, ты и прав, говорят они мне, но подумай-ка вот о чем: а если бы тебе прямо сейчас стало еще намного хуже? Что ты делаешь прямо сейчас? Ты сидишь на диване, нет, уже лежишь на диване, закрывшись от своих проблем томом Владимира Соловьева (в нем ведь 1056 страниц), и рассказываешь нам, как тебе плохо. Ну а если бы в твою квартиру ворвались футбольные фанаты с Манежной площади – как минимум пять тысяч человек в одну дверь! – и заставили тебя танцевать лезгинку? Или, что гораздо хуже, у тебя бы вдруг заболел зуб? Что может быть еще хуже зуба? Ну, допустим, ГУЛАГ. 1949-й год, ты учишься в школе, и на уроке географии – а ты ведь мальчик интеллигентный, тебя волнуют разные ненужные вопросы! – ты случайно показываешь учителю одно место на карте, рядом со Средиземным морем, ниже Турции, но выше Египта, и спрашиваешь его: а какое там находится государство? А учителем географии случайно оказывается вовсе не Сарра Моисеевна, которая всегда вам ее преподавала – ведь Сарру Моисеевну позавчера арестовали, - а заменяющий ее физкультурник Иван Иванович. Иван Иванович на твой вопрос почему-то не отвечает и только говорит тебе: а ну-ка, парень, посиди тут, я щас, - а сам бежит к трудовику и военруку. Так уж случайно вышло, что их всех зовут Иванами Ивановичами, и до школы они работали в МГБ, откуда их выгнали за излишнее зверство, и вот они втроем уже пишут на тебя донос, ведь это они позавчера посадили Сарру Моисеевну. Потом, на Лубянке, тебе – шпиону и тайному сионисту – дают 25 лет лагерей. Ты пытаешься быть храбрым, смеешься в лицо следователю и говоришь, что тебе совсем не страшно, ведь ты читал Солженицына, Шаламова и Евгению Гинзбург, – ты же мальчик интеллигентный, тебя так волнуют сталинские репрессии! – и ты знаешь, что в лагере, во-первых, можно попасть на шарашку и заниматься полезными стране расчетами, во-вторых, можно устроиться в медпункт фельдшером, и, наконец, можно рассказывать уголовникам сюжеты длинных романов, и тогда тебя никто не тронет. Но тут уже следователь смеется тебе в лицо. Напомни-ка мне, говорит следователь, что у тебя было по математике? Кол? Это насчет шарашки. А что ты устроил в кабинете врача, когда у тебя нужно было взять кровь из пальца? Врача увезла реанимация, если будущий фельдшер не помнит. Ну а романы, я могу тискать романы, и мне будут давать лишнюю пайку и бить не будут! – бросаешь ты свой последний довод в лицо МГБ. А ведь ты никогда не читал ничего по программе, только про свои репрессии – и теперь собираешься пересказывать уголовникам «Архипелаг ГУЛАГ»? Им, боюсь, будет скучно, ехидничает МГБ. Нет уж, у тебя впереди лесоповал, и, судя по тому, как ты прыгал через козла на уроках Ивана Ивановича – медленно-медленно, пошатываясь, подходил к козлу, обнимал его, падал на него, шептал козлу что-то нежное, а потом валился набок, – ты там не то что 25 лет, ты трех дней не протянешь.

Выбирай, говорят они мне. Выбирай – Елисеевский магазин или лесоповал. И если все-таки магазин, то прекращай ныть. Ты должен увидеть мир в его всеединстве – это тебе и Владимир Соловьев подтвердил бы, если бы не умер.

Не хочу, отвечаю я им. Не хочу и не буду. И если я завтра – уже завтра, и без вариантов! – обречен танцевать лезгинку с больным зубом на лесоповале, то это все равно еще не значит, что на диване сегодня – я обязан сиять, веселиться и хохотать. Пусть завтра потоп, но сейчас – я уверен, что мир создан физкультурником Иваном Ивановичем по сигналу его свистка. Не случайно же кругом одни козлы, и никого из них не то что не перепрыгнешь, но даже и не обнимешь.

Между «плохо» и «очень плохо», между «так себе» и «ужасно» – есть разница. Но, как сказал один англичанин, вы не сможете утешить количеством убитых в битве при Сомме человека, который только что занозил палец.

*

Как ни странно, на свете есть люди, не умеющие отличить жизнь от искусства. Они, эти люди, на полном серьезе думают, что Набоков был педофил, Лимонов – гей, а Довлатов – веселый рассказчик застольных баек. Именно им, этим людям, кажется, что где-то в Нью-Йорке, на Аппер Ист-Сайде, в районе Пятой и Центрального парка, живет нелепый человек в роговых очках – он то режиссер, то актер, то писатель, то сценарист, – и живет он очень суетно и беспокойно. Он глотает таблетки, подозревает в себе все болезни, борется с неврозами и капитулирует перед сексуальными проблемами, шокирует женщин своим равнодушием к живой природе, по любому поводу думает об Освенциме, преодолевает тоталитаризм своего еврейского детства, страдает из-за бессмысленности и трагичности мироздания, а также приводит в ярость добрейшую женщину, которая убеждена, что она – Наташа Ростова, ну как минимум – мадам Бовари.

Мне жаль расстраивать их, но этого человека не существует.

Точнее, любая деталь его беспокойного бытия откуда-нибудь да взялась, как-то поймана, где-то подобрана – но реальнее реальности, правдивее правды она становится, только когда исчезает, физически прекращается. Искусство оставляет от жизни кучу пакетов с мусором, какие стоят по всей квартире наутро после дня рождения, – вот они, эти пакеты, стоят и пахнут, и это отнюдь не дыхание позитива, им пора на кладбище, но сочиненный с помощью их содержимого день рождения длится и длится, и никакой альфа-распад над ним не властен. Наш мир придуман кем-то более сообразительным, нежели охранник из Елисеевского, но унести из него можно лишь то, что уже не звенит, когда идешь через рамку. Оно умерло – вот и не звенит, и лежит себе тихо, но зато там, за дверями, проснется, вернется, и все оживет: и крики любви в шесть утра, и прямое попадание 1056 страницами Владимира Соловьева в мою бедную голову, и энерго-дисперсионный анализ, и тот тихий звук, с которым в купеческом особняке отворяются ставни, пока по заросшей садами улице идет первый трамвай. Жизнь – это как будто сплошной мертвый мусор, неудачные разговоры с акулами и бесконечные черепа, зато там – о, как этот бессмысленный, вязкий, ничтожный и даже радиоактивный, честно сказать, материал пригождается там.

Один англичанин – не тот, что про Сомму с занозой, другой, – написал как-то раз:

Жизнь писателя полна испытаний. Но есть у него одно возмещение. Что бы ни лежало у него на сердце – тревожные мысли, скорбь о смерти друга, безответная любовь, уязвленное самолюбие, гнев на измену человека, к которому он был добр, короче – какое бы чувство или какая бы мысль его ни смущали – ему достаточно лишь записать это чувство или эту мысль черным по белому, использовать как тему рассказа или как украшение очерка, чтобы о них забыть.

И перед тем, как записывать, я смотрю на них в последний раз.

На несчастного Фейгельмана с пятого этажа (металлургическая жена его давно бросила, ушла к уголовнику-рецидивисту – и не ошиблась, в дальнейшем он стал заместителем начальника управления Следственного комитета); на страстного Геннадия – зайца ли, кролика, – которого все-таки бросили через восемь месяцев, и дали мне поспать спокойно; на императора Гелиогабала, тщетно ищущего в Гольяново позитив и адреналин; на врача-радиолога, который так и не занялся упариванием моей мочи; на физкультурника Ивана Ивановича, зачем-то сотворившего весь наш мир – и ГУЛАГ, и Елисеевский магазин; на купчиху Матрену Викуловну, она же Наташа Ростова, она же мадам Бовари, – она пока только поднимает бровь удивленно, но вот-вот начнет меня бить; на нелепого человека в очках, который на Малой Бронной смотрит фильм про другого нелепого человека в очках, но на Аппер Ист-Сайде, смотрит и думает, что понимает, о чем там, простодушно решив, что тот, который в Нью-Йорке, – всамделишный, а не придуманный, как и он сам.

Я смотрю на них в последний раз.

И как только я о них забуду, они – оживут.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Доллар упал до двухлетнего минимума
    Американская валюта падает на оптимизме, вызванном новостями о вакцине, и ожиданиях дальнейшего ослабления монетарной политики в США
  2. Шины покатились вниз
    Пандемия больно ударила по российскому рынку автомобильных шин. Доли российских производителей снижаются под натиском дешевого китайского импорта. Для выживания нашим игрокам надо осваивать новые технологии и пересматривать стратегию маркетинга
  3. Путин поставил многих перед нелегким выбором
    Государственные служащие вплоть до уровня муниципалитетов и некрупных должностей в ряде ведомств, имеющие паспорта других государств либо виды на жительство там, должны будут отказаться либо от второго гражданства, либо от работы в органах власти в России
Реклама