Закон как методичка

Москва, 06.12.2010
На прошлой неделе комитет по культуре Государственной думы постановил принять во втором чтении поправки в закон об охране памятников архитектурного наследия. Как повлияет внедрение этих поправок на охранную деятельность в Российской Федерации? Есть ли шансы спасти оставшееся архитектурное наследие от разрушения? В чем разница между реконструкцией и реставрацией? Об этом и многом другом Александр Привалов беседует в программе «Угол зрения» с писателем, координатором общественного движения «Архнадзор» Рустамом Рахматуллиным.

Кадр телеканала «Эксперт ТВ»

— Тут некоторые люди, которые внимательно относятся к сохранности архитектурного наследия, какое-то время назад обрадовались — вон Боровицкая лужайка сохранилась, вот там удалось остановить уничтожение памятников, там удалось, там вроде стройку затормозили. Расслабились. Зря расслабились. Все начинается еще веселее, чем было. На прошлой неделе комитет по культуре Государственной думы вдруг вопреки советам собственных экспертов постановил одобрить, принять во втором чтении поправки в закон об охране памятников архитектурного наследия, которые, в сущности, загубят всю охранную деятельность в Российской Федерации. О том, что там происходит, что нам всем грозит и какие есть шансы обороняться, мы сегодня говорим со специалистом, с писателем, координатором общественного движения «Архнадзор» Рустамом Рахматуллиным. Добрый вечер, Рустам.

— Добрый вечер.

— Так что ж там делается-то?

— Специалисты заседали все лето при комитете по культуре Государственной думы, смотрели поправки, прошедшие первое чтение. Первое чтение прошло без нашего участия, был большой пакет поправок, которые всех напугали, и как будто депутаты подали назад, согласились собрать представительную рабочую группу. Мы серьезно работали. Как мне представляется, сделали неплохой законопроект, убрали все, что нас напугало, и сумели внести много нового, поскольку был вновь открыт прием поправок. Там действительно много нового, хорошего, но по ходу дела мы дважды отклоняли те поправки, которые сейчас вброшены в третий раз, и, если прежде депутаты соглашались с результатом нашей работы, одобряли ее на комитете и эти поправки мы находили в таблицах, отклоненных на сайте Госдумы, то сейчас решено было, хотя наше мнение не изменилось, решено было рекомендовать их к принятию.

— Что за поправка, вот эта самая, которая называется почему-то именем Плескачевского, которая более всего тревожит?

— Плескачевский дал имя свое поправке, которую представлял вице-губернатор Петербурга господин Метельский, это имущественный комплекс города, а также госпожа Дементьева — руководитель местного органа охраны памятников, и еще несколько человек. В сущности, это петербуржские поправки. Я бы так их и называл.

— Ну, так и что такого жуткого в этих петербургских поправках?

— Слово «реконструкция» и все, что ему сопутствует.

— Значит, просто для тех, кто невнимательно следит за этой сферой. До сих пор то, что можно было делать с памятниками, — это реставрация, консервация, ремонт, приспособление к современному использованию. То есть можно вместо выгребной ямы сделать канализацию, но никакой реконструкции было нельзя. По одной из этих поправок будет можно. Что это обозначает?

— Кстати, в бытовой речи это не так, и это очень обидно. Очень часто журналисты и другие в поисках синонима слова «реставрация» просто, когда это бывает нужным по тексту, прибегали к слову «реконструкция». Этого нельзя делать. Это действительно…

— Когда журналист напишет не то слово, они часто это делают по самым разным поводам, хоть ничего не обваливается.

— Да. Между тем реконструкции — это понятие, имеющее определение в законах. Это новые параметры, новые габариты. Это, в сущности, термин из другой области, это общестроительные работы, которые на объектах наследия запрещены по определению.

— Давайте отойдем от юридических деталей к сути. Что это будет значить?

— Смотрите, памятник — завершенное творение, поэтому единственный вид творчества, который там возможен, архитектурного, это ретротворчество — реставрация. Так как приспособление, собственно, творчеством назвать сложно. Те вещи, которые нужны зданию, чтобы оно могло поддерживать свое существование, — инженерные узлы, не за столом будет сказано (4.30), — это не творческий вопрос. Все, что связано с деятельностью, так сказать, оригинального архитектора, архитектора-объемщика, должно быть исключено из этого процесса. Теперь предлагается сделать это возможным, и не просто возможным, а как будто бы приоритетным. Потому что, когда закон разрешает на памятнике реставрацию, ремонт, консервацию, приспособление, он ведь еще и дает, указывает коридор возможностей. Человек понимает, что эта функция в это здание не уместится. И здание словно бы само отыскивает себе хозяина, который сможет в нем спокойно разместиться. При этом мы знаем множество исключений. Да, в действительности памятник брали «на вырост». Памятник брали, имея в виду отнестись к нему как к пластилину, отнестись к нему как…

— Ну, как к пластилину еще вежливо сказано.

— …как к исходному материалу.

— Мы тут в Москве насмотрелись, остается одна фасадная стенка.

— Именно. Возьмем любимые проекты.

— Секундочку, это вот уже было, при том что в законе этого не было.

— Да.

— Так а что, собственно, изменится?

— Вот смотрите, теперь вместо статьи «приспособление» вписывается статья «реконструкция», делается это механически. Текст сохраняется, только слово «приспособление» отовсюду вычеркивается, и вставляется «реконструкция». Получается совершенно другой смысл.

— Да, но мы с вами только что согласились, что на практике тот нехороший смысл уже был.

— Да, но теперь это действительно становится легальностью. Тогда давайте вернемся к практике. Гостиный Двор. Два разновеликих полукаре из-за перепада высот между Ильинкой и Варваркой. В 1990-е годы, до появления существующего закона, нижнее полукаре было подведено под высоту верхнего, и все это накрыто кровлей. Мы этот пример прекрасно помним. Это безобразная работа. Или Хлебный дом в Царицыне баженовский, который получил эту шишку. Функционально это перекрытие двора Хлебного дома, чего, разумеется, Баженов не предполагал, так же как на Гостином Дворе этого не предполагал Кваренги. Или вот наш успех общий — отказ правительства Москвы от перекрытия двора Провиантских складов. Это тоже могло случиться. В таких ситуациях памятник становится объектом градостроительной деятельности. То есть сюда приходит, например, ведомство главного архитектора и описывает на своем языке новые квадраты, кубы и высоты, хотя Градкодекс говорит, что регламенты градостроительные для памятников и их территорий не пишутся. Стало быть, когда в усадьбу Шаховских, где строится большая сцена «Геликон-оперы», приходит главный архитектор и дает параметры, в несколько раз превышающие площадь собственно памятника, это уже первый признак беззакония. Чем это беззаконие преодолевалось? Волей Юрия Михайловича Лужкова, который в свою распорядительную документацию эти параметры, разработанные архитектурным ведомством, вносил и там их утверждал. Сейчас, когда, казалось бы, мы убедили ново-старое правительство Москвы в том, что такой подход невозможен больше, что памятник не предмет градостроительной деятельности, вдруг на федеральном уровне, в действительности пока на петербуржском, но, если это пройдет, то на федеральном уровне, нам предлагается узаконить ту практику, которую мы сейчас изгоняем из московских пределов.

— Каковы шансы на то, что эта поправка все-таки окажется квотированной пленарным заседанием Думы?

— Я не берусь предсказывать. Предстоит заседание рабочей группы, которая предложит…

— Рабочая группа уже дважды сказала «нет».

— Нет, да, но теперь…

— Ее уже перестали слушать.

— Смотрите, какая ситуация, депутаты, которые рекомендовали поправку к принятию, поручают рабочей группе поместить эту поправку в тело законопроекта. Рабочая группа, конечно, не понимает, что делать.

— Простите, если рабочая группа не согласна с этим в принципе…

— Она не только не согласна, она еще…

— …как она будет помещать?

— Не только не согласна. Все, что есть в законе, прямо противоречит этой поправке. Мы, предположим, разработали не существовавшие статьи «территория памятника» и «режим территории памятника». Понятие «территория памятника» в законе было, но ровно так, через запятую словосочетание в придаточных предложениях. Возникла огромная практика за эти годы определения территории памятников. Это необходимая вещь.

— Иногда это весьма спорное место, насколько я понимаю.

— Тем не менее это необходимо, поскольку памятник — это не только здание, это здание и историческое владение, и надо сделать так, чтобы в историческом владении также нельзя было сделать ничего нехорошего. Так вот такие статьи разработаны. И в статье, посвященной режиму территории, говорится прямо текстуально, что реконструкция запрещена, что капитальное строительство запрещено, что разрешены приспособления и все, что мы перечислили. Спрашивается, как скрестить ежа с ужом? Никак. Что будет делать рабочая группа на следующей неделе…

— Ну, простите, ежа с ужом скрестить, как показывает практика, можно, только уж точно этого не должны делать эксперты. Вот тут надо сказать: «Сами».

— Да. Поэтому эксперты сейчас говорят, а вернее, кричат, как они кричали на комитете по культуре, что это неприемлемо в принципе. Мы обращаемся и к депутатам, которые проголосовали заранее, и половина из них не пришли на заседание. Мы обращались к папочке, в которой лежали голоса. Мы обращаемся к правительству Петербурга с просьбой отозвать эти поправки…

— Да, да, да, сейчас.

— …не доводить дело до второго чтения.

— Ну все же довольно очевидно: московские чиновники развлеклись по полной программе за лужковские времена, а в Питере сравнительно недавно появились сравнимые деньги, им тоже хочется развлечься таким образом.

— Получается, это некая агрессивная агония того, что мы называем здесь лужковщиной. Петербург хочет стать новой столицей этого явления.

— Я боюсь, что слово «агония» в вашей реплике было несколько оптимистичным. Кто вам сказал, что это завершается?

— Да. Гарантий нет.

— Что за какие-то компромиссные поправки, которые называются именем депутата Драпеко?

— Я бы не называл их компромиссными, потому что я не понимаю, с кем компромисс и во имя чего?

— Вот будьте добры, расскажите, в чем их смысл?

— Простая вещь. Во-первых, согласиться, что в процессе приспособления памятников возможно изменение параметров, но это не обязательно связано со строительной деятельностью. Мы можем, например, откопать забытый наукой или никогда ей не известный подвал XVII века и объем… и неизвестный паспорт БТИ… и объем объекта увеличится, но никак не в результате строительных работ. В результате реставрационных работ объем может уменьшиться. Мы можем…

— Ну, какой-то новодел снесли.

— Мы можем отсечь поздние пристройки или надстройку, которую очень хочется убрать, например, что-нибудь соломенное над палатами Гурьевых, или в некоторых других случаях. Вот эта погорелая часть палат Гурьевых, прекрасно. Значит, согласиться с тем, что приспособление памятников и реставрационные работы могут привести к изменению параметров, но при чем здесь реконструкция? Это в законе о наследии. Слово «реконструкция» не должно в нем появиться.

— По версии Елены Драпеко, оно должно появиться?

— Нет, оно фигурирует в смежном законодательстве, в Градостроительном кодексе. Градостроительный кодекс и закон о наследии должны быть точнее соотнесены, точнее подогнаны друг к другу, здесь нужно сказать в Градостроительном кодексе, что я бы даже и здесь слово «реконструкция» не употреблял, что изменение параметров объектов культурного наследия осуществляется в форме приспособления. Вот и все. Кроме того, необходимы поправки в закон о регистрации. Я вот не процитировал, что предлагает Плескачевский в кавычках к закону о регистрации, это очень забавно и одновременно страшно он говорит: «В случае если объект недвижимости тире культурного наследия создан в результате работ по реконструкции, то он регистрируется».

— Это изящно.

— Это ведь знаете откуда растет? Когда меняются параметры и объемы здания, по словам наших петербуржских оппонентов, Росреестр не регистрирует этот объект. Он не должен измениться в процессе работ. Как выйти из этого положения, в которое в Москве, по-моему, никто особенно не попадал, отвечает на этот вопрос методичка Росреестра, методичка, говорящая, что, если параметры объекта изменились, то регистрируйте его как новый объект. То есть господин Плескачевский вместе с правительством Петербурга предлагает подогнать закон о наследии к ведомственной методичке Росреестра.

— Ну, если так удобнее…

— Вместо того чтобы отнести…

— Вместо того чтобы выбросить ее в мусорную корзину. Я вас понимаю. Давайте на секундочку отвлечемся. Тут ведь интересные вещи. Вот люди раскопали на сайте некоего рекрутингового агентства: «Требуется одной строительной фирме искусствовед. Обязанностью которого, одной из основных обязанностей, будет снятие с объекта статуса памятника объекта культурного наследия». Больше того, требования к соискателю заключаются в том, чтобы у него был опыт снятия с объекта статуса памятника объекта культурного наследия. Это как?

— Ну, статуса лишают органы власти, а этот эксперт должен уметь писать такие бумажки…

— Писать такие бумажки, носить такие пакетики.

— …которыми органы власти подклеили такие решения.

— И такие люди ведь, видимо, есть, которые обладают таким опытом? Может быть, они даже известны в качестве таковых.

— Есть. Среди них есть официальные эксперты, которых можно назвать аккредитованными, хотя сейчас тема аккредитации официальная рухнула, но таких людей мы знаем.

— Эта опасность велика?

— Да. Конечно.

— Я просто хотел бы сопоставить. Вот мы с вами первую половину программы разговаривали об опасности вот этой самой поправки в законе. Она может, в сущности, сделать так, что любой объект культурного наследия превратят в новодел. Ну, просто в шесть секунд от него останется какой-то кусочек лепнины, и все будет замечательно. С другой стороны, вот это позволяет не трогать закон об объектах, просто вот то, что очень понравилось, выносить за скобки и там делать, что угодно.

— Да.

— Что хуже?

— Оба хуже, и этого второго мы тоже знаем. Поправки на этот счет носят фамилию депутата Давитиашвили.

— Это депутат федерального…

— Федерального, от ЛДПР. Это поправка, которая звучит просто. Цитировать ее не обязательно. Если раньше решение об исключении памятника из реестра мог принимать только глава правительства, ну, и, как говорится в законе, правительство России, по факту это был глава правительства.

— То есть постановление правительства нужно для снятия с любого объекта.

— С любого объекта. И закон был устроен так, что тот, кто принимает на охрану, не может снять. Регион принимает — глава правительства федерального снимает.

— Ну, это, в общем, довольно резонно.

— Конечно. В этом спасение. То теперь предлагается опустить решение такого вопроса на уровень Минкульта. Мы знаем, что Росохранкультура сейчас, вероятно, вольется в состав Минкульта, Минкульт объединит полномочия федерального органа по охране памятников в своих руках и получит возможность как создавать реестр памятников, ну, федерального значения, так и исключать из всех реестров — федерального и регионального.

— Ну, на мой взгляд, это опасная концентрация власти, которая вот в силу тех объявлений, которые мы сейчас с вами процитировали, может быть использована очень широко.

— Если говорить о федеральном правительстве, то мы знаем за последние годы только один случай снятия с охраны, это были внутренние корпуса средних торговых рядов на Красной площади, 5. Председателем правительства был в то время Фрадков, если я не ошибаюсь, и, как мы знаем, эти корпуса слетели по особой просьбе Управления делами президента. Их теперь физически не существует. Никакого научного обоснования этому не было, было желания построить VIP-отель. Это единственный случай. Это сверхмощный ресурс, которого…

— То есть одобрить этого нельзя…

— …который добрался до какого-то этажа Белого дома.

— Одобрить этого нельзя, но можно утешаться тем, что это редкая концентрация усилий.

— Да. Статистика минимальная. Что такое Минкульт и здание в Китайском проезде? Эта поправка создает лоббистскую коррупционную площадку. В предбаннике министра или того, кто будет заниматься этими вещами, станут сидеть люди с длинным рублем и просить о чем-то все время. Просьбы их эти будут подкреплены документами, специально подготовленные этими людьми…

— У которых есть опыт такого рода работы.

— …у которых есть опыт и которые, хватая правое ухо левой рукой, смогут обосновать все, что угодно.

— Ну, в моей практике это называется «надеть оловянные глаза». Надеваешь оловянные глаза и вперед. А скажите, пожалуйста, что делать-то? Как нам обороняться?

— Вот так, как мы сейчас обороняемся. Ни то, ни другое…

— Мы сейчас не очень обороняемся. Мы сейчас, извините за грубое слово, жалуемся.

— Не совсем так. Мы пишем президенту, мы объединяем мнения под одним письмом крупнейших специалистов в области наследия, мы выходим на пресс-конференции, мы понимаем, что будут митинги и пикеты, причем и в обеих столицах, и в городах поменьше, мы продолжаем…

— Конкретно какая-то работа именно в Петербурге, поскольку это инициаторы, ведется?

— Общественная палата, а именно ее комиссия профильная по…

— Общественная плата петербуржская или федеральная?

— Нет, федеральная, и ее профильная комиссия выезжала в воскресенье-понедельник в Петербург и обсуждала эти вещи на площадке комитета по культуре. Там снова отсутствовали некоторые из разработчиков этих поправок. Мнение, на мой взгляд, было совершенно единодушным. Общественная палата включается в эту борьбу.

— Ну а те-то не сдают позиции, они ж по-прежнему говорят: «А как же иначе? Мы же без этого не привлечем инвесторов, нам не на что содержать все это разваливающееся великолепие. Что же вы предлагаете?»

— Мы предлагаем в действительности то, о чем я уже говорил, с несколько минимально необходимых поправок, плюс еще одна поправка в закон о регистрации, касающейся особенностей регистрации объектов культурного наследия, все, говорящая, что в результате реставрации или приспособления параметры такого объекта могут несколько измениться, и они должны регистрироваться как таковые, как прежние объекты. То есть то немногое, что в действительности нужно сделать, понятно, и наши петербуржские друзья сейчас доносят это до ушей правительства Петербурга.

— Это для них новость? Но, если они будут вынуждены это услышать, дай бог, пусть они это услышат, но это не ответ на их формальный тезис. Формальный тезис заключается в том, что при нынешних, которые вы собираетесь сохранить в законодательных ограничениях, не идет инвестор спасать архитектурное наследие. Не идет.

— Это не так. Конечно, это не так.

— Я надеюсь, что это не так.

— Это специально создаваемый миф. В действительности все инструменты, перечисленные законом, достаточны для того, чтобы десятки тысяч арендаторов, безвозмездных пользователей и собственников приспосабливали здания-памятники к современным нуждам и реставрировали их. У нас в Москве 8,5 тыс. памятников, и не все 8,5 тыс. пустуют в ожидании слома закона. Пустуют несколько десятков зданий, пустуют они по разным причинам. Каждый раз по разным. Это и не разграниченная собственность между Москвой и Федерацией, и неэффективные управленческие решения, и приватизация прецедентная до появления закона, как с палатами Пожарских, и пожар, который, собственно, да…

— Который (20:01) случайно-случайно.

— Да. Ну, причин довольно много, памятников такого рода весьма немного, мы каждый из них знаем, это все надо в ручном управлении спасать… в ручном режиме спасать, но это не 8,5 тыс. памятников, это миф. Памятники заняты, памятники заселены. Существует множество прекрасных, хороших и удовлетворительных примеров реставрации с приспособлением.

— Рустам, как вы относитесь к раздающимся в последнее время призывам попытаться общественное негодование канализировать, в сторону нарушающих разумные нормы общения с архитектурным наследием, бойкотировать заведения, которые коренятся в новоделах. Как вы к этому относитесь?

— Мне всегда хотелось, чтобы так было, но я не понимаю, как это организовать.

— Нет, организовать это нельзя. Это можно призывать или не призывать.

— Да.

— То есть вы склонны к этому призывать?

— Какие-нибудь рестораны, оставившие от дворцов XVIII века переднюю стену. Мне кажется, что просвещенное городское общество не должно поощрять рублем такие учреждения.

— А вы знаете пример успешного действия вот таких общественных сил, не обязательно в России, где-нибудь?

— Пока нет. Я плохо знаю западный опыт, думаю, что как раз обращаться за таким опытом нужно туда, но мне не знаком.

— Правильно ли я вас понимаю, что вам кажется, что, если отбить вот такие, ну, все-таки довольно свирепые атаки на существующее охранное законодательство, если с ними справиться, то в основном все в порядке? Я правильно вас понимаю?

— Существует вот этот законопроект, идущий на второе чтение.

— Да, да, да, я понимаю, что в нем есть важные улучшения…

— Да. Он становится все лучше и лучше по мере усилия рабочей группы, хотя опять-таки время от времени в последний день кто-нибудь вбрасывает, кто-нибудь из сфер, в последний день вбрасывает пожелания, и мы снова начинаем это обсуждать, но результат оказывается плодотворным. Если вот это и это отсечь, мне кажется, закон станет лучше.

— Я и спрашивал о том, если закон станет лучше, больше ничего системно не угрожает охранному делу России? Что?

— Угрожает. После этого нужно начинать, если говорить только о законе, после этого нужно начинать новый цикл его переработки. Я сказал, например, что понятие территории памятника существует в законе через запятую, вот появляются статьи на эту тему…

— Но вы же его улучшаете.

— …но также живет в законе и понятие предмета охраны. Нет такой статьи. Нет порядка ее определения. Она в придаточном предложении.

— Кто же вам мешал в одном пакете-то сделать?

— В одном пакете не получается. Очень много работы, и очень мало времени. Нужно, если бы сейчас мы получали тайм-аут, стоило бы задуматься и над этим, конечно. Такая возможность… Мне тоже кажется…

— Попробуйте на плечах противника, если вы почувствуете, что вы эти поправки отбиваете, добейтесь удлинения срока работ.

— Я думаю, что это было бы правильно. Было бы правильно. Депутаты время от времени говорят нам, что сроки проходят, проходят, что это вот-вот нужно. Не понимаю, почему? Действующий закон работает.

— Откуда еще? Ну, вот из петербуржского правительства поступило такое лоббистское усилие. Откуда вы еще опасаетесь подобного рода атак?

— Поправка Давитиашвили, касающаяся понижения уровня, где принимается решение о снятии с охраны, это поправка не петербуржская.

— А она откуда?

— Вот, скажем, против петербуржских поправок ясно высказалось Министерство культуры, и понятно, что это не консолидированное решение, правительственное решение. А относительно поправок Давитиашвили Министерство культуры высказалось иначе, и нам дали понять, что это федеральное предложение.

— Ну, Министерство культуры, в общем, должно было наступить себе на горло обеими ногами, чтобы выступать против такой поправки.

— Разумеется, вот плохо то, что это, по-видимому, действительно федеральное предложение, что Белый дом как таковой не хочет заниматься этими вещами, да ему и не приходилось этим заниматься. В кои веки, что называется, принесли ему эти Средние ряды.

— Тут есть шанс переубедить Белый дом в том, что не стоит, для его же имиджа, не стоит это делать?

— Мне всегда сложно просчитывать шансы. Это необходимо делать. Так я могу ответить. Это необходимо делать. Неправильно, что федеральный центр сбрасывает полномочия за полномочиями по охране наследия. Поправки в этот же закон от 2006 года, которые создали этот процесс переноса полномочий по охране в регионы, по инспекции, по экспертизе, эти поправки пока дали очень сомнительный результат, его первым следствием стало исчезновение Росохранкультуры.

— Пожалуй, могу вас немножко утешить, все-таки если бы это было действительно солидарное мнение правительства, не ЛДПР вносил бы эту поправку. Ну, вот видите, угроза есть, но и возможности противодействовать им есть, никто не проиграл, пока никто не выиграл. Спасибо.

Архив передач «Угол зрения»

У партнеров




    «Киберзащите промышленности нужны глобальные решения»

    Директор департамента защиты информации и IT-инфраструктуры «Норникеля» Дмитрий Григорьев — о применении информационных технологий и коммуникаций в мирных целях

    Маркировка товаров: что делать и чего ожидать бизнесу

    с 1 июля стала обязательной маркировка табака, в декабре 2019 года добавят еще четыре товарные группы. Штраф за нарушение закона о маркировке будет достигать 300 тысяч рублей

    "Персонализация каналов продаж в ритейле"

    Компания «Той.ру» одна из первых внедрила в рознице омниканальную систему обслуживания клиентов. Учредитель сети Алиса Лобанова поясняет, чем этот опыт может быть полезен другим ритейлерам

    Продается завод металлоконструкций в Красноярском крае

    Действующее предприятие с многолетней историей - Восточно-Сибирский завод металлоконструкций (г. Назарово, мкрн Промышленный узел, 8) выставлен на торги.
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Вашингтон занервничал: Россия готова присоединиться к системе платежей Instex
      Европа включилась в борьбу с засильем американского доллара, помочь в этом ей может Москва
    2. На фестивале Усадьба Jazz в Доброграде 27-28 июля выступит Леонид Агутин, Евгений Маргулис, Мариам Мерабова, Billy’s Band и другие!
      27-28 июля фестиваль Усадьба Jazz во второй раз пройдет в Доброграде. В прошлом году фестиваль посетили более 5000 человек, а в этом году гостей будет еще больше, ведь в музыкальной программе фестиваля только самые любимые артисты.
    3. У ипотеки появится альтернатива
      Владимир Путин поручил правительству до 10 октября разработать механизмы обеспечения малоимущих жильем
    Реклама