Аркадия

Москва, 14.03.2011

Фото из архива автора

Памяти Российской Федерации

 

Софья Дмитриевна, счастье мое,

Не хочу тебя расстраивать, но твоему старику-отцу опять не дали сибирскую визу. В посольстве правды не скажут, но добрые люди насплетничали, что меня к вам не пускают китайцы, с которыми принято советоваться по дипломатическим поводам в некоторых случаях. Вроде бы все дело в том, что я когда-то работал с журналистом по фамилии Храмчихин, он потом еще стал военным министром в одной из новых республик, а у китайцев на него зуб, и до такой степени, что всякого, чье имя всплывает в связи с ним… словом, все это малозначительные подробности, и я боюсь, что виноваты в отказе совсем не они, а банальное отсутствие какой-нибудь справки, у вас ведь все очень строго по этой части. Так или иначе, меня к тебе не пустили.

Когда я только женился на твоей матери, твоя бабушка сказала: хуже всего то, что потом, после развода, она заберет ребенка, и отправит его туда, к своим родителям. «Туда» - это был другой город, пусть и страшная даль, но представить, что ты окажешься в другой стране, не могла даже твоя бабушка, которая всегда ждала худшего и всегда оказывалась права. Я тоже не отличался особенным оптимизмом и был готов ко многому (пойми меня правильно, твоя мама – чудесная женщина), и все-таки не к тому, что никогда не увижу тебя студенткой, спортсменкой, комсомолкой, красавицей. Хотя ты, наверное, не видела этот фильм, да и что такое «комсомолка» - уже не знаешь. И к лучшему.

Но я разболтался. Теперь по делу.

Не знаю, пригодятся ли тебе мои соображения, и, даже если зачем-нибудь пригодятся, - понравятся ли твоему тьютору, и одобрит ли он твою работу, когда заметит в ней показания такого сомнительного свидетеля, как я. У вас ведь принято презирать бывшую Российскую Федерацию, она, как сказал ваш премьер-министр, впитала в себя худшие черты самодержавия и советизма, не усвоив при этом черт положительных, да что там министр, я отлично помню тот же самый пафос и двадцать, и тридцать лет тому назад, ведь я прожил половину жизни в государстве, которое ну никто решительно не любил, все его ненавидели, издевались над ним, как над ярмарочным уродом, и спорили только о том, как бы лучше (и поскорее) его умертвить и как именно устроить жизнь, когда его уже не будет. Не буду отрицать очевидное: в этих чувствах, увы, очень много правды. Это было и правда печальное государство – то, в котором я жил, и в котором ты у меня родилась. Но обо всем плохом ты прекрасно знаешь и без меня, а вот хоть что-то хорошее… В Академгородке ты заведомо не найдешь никого, кто помнит о временах РФ что-нибудь доброе. Если и помнит, то промолчит. Так что я изложу тебе, как говорят американские доктора, второе мнение.

Если у большой страны бывает какой-нибудь общий, единый сюжет, то вся Российская Федерация была про деньги, только про деньги, и ни про что больше. Выступали политики, затевались спортивные игры, кого-то неожиданно арестовывали, кому-то наливали шампанское из страшно дорогой бутылки и заискивающе называли «Магомед Арсланович», кто-то преждевременно располневший рассказывал о патриотизме, а кто-то старательно худеющий – о современном искусстве, разного уровня власти чуть ли не каждый день обещали то созвать со всего мира изобретателей и профессоров, то наказать жуликов, то построить стоэтажную башню, то превратить милиционера в полицейского, а полицейского – в городового, то отменить башню и разбить на ее месте сады с фонтанами, то окоротить городового, который тащит профессоров с изобретателями в участок и бьет их там головой об стену, но - каждому, кто хоть сколько-нибудь ориентировался в тогдашней реальности, было понятно, что нет такого события, нет такой новости, которая была бы не про то, кто заплатил, кому заплатил, кто платить не хотел, а кто заплатить просто не может. Эта товарно-денежная вселенная, в которой туда-сюда летали суммы такие же непредставимые, как хвостатые кометы, - казалась мне отвратительной, и мое негодование было вроде бы последовательным и благородным. Но иногда хвост кометы тихонько касался моей щеки, или затылка, или рукава – и тогда я, неожиданно для себя, чувствовал, что и в этом ожесточенном обзаведении всевозможными ценностями и дорогостоящими предметами есть что-то понятное мне, и совсем не чужое.

В центре Москвы, в Замоскворечье, был торговый центр «Аркадия» - неуклюжее сооружение, спрятанное в переулках, - куда я зимними вечерами ходил в кино. Фильм обыкновенно кончался уже глубокой ночью – и, покинув зал, я медленно пробирался к выходу мимо бесконечных магазинов и лавок, вывесок и витрин. Свет едва горел, за окнами снег падал так, словно бы ангелы, прикинувшись дворниками, сбрасывали его с облаков разноцветными пластиковыми лопатами, никто не шел за мной следом, и никто не шел мне навстречу, только надписи, приглашавшие меня к запертым дверям купить что-нибудь ненужное, но зато, несомненно, великолепное, задерживали меня на минуту, пока я, как ребенок, которого ведут куда-то, куда он вовсе не хочет идти, вертел головой и через каждые десять шагов останавливался, глядя на стены. «Бутик точка ру», читал я какую-нибудь торжественную, размашистую рекламу, но вместо логичного, казалось бы, раздражения – меня не покидало ощущение уюта, исходившее и от нее, и от всего этого темного, пустого, почти заколдованного торгового центра, где я так ничего и не купил, кроме билетов в кино, поскольку всегда приходил слишком поздно. И мне казалось, что есть на свете какие-то счастливые люди, чья жизнь устроена стройно и просто, и они приходят в эту «Аркадию», - но не так, как я, не ночью, а днем, - и что-то себе покупают, и делаются от этого еще счастливее, и от ровного порядка их жизни меня отделяет всего ничего, лишь несколько часов, проходящих от закрытия магазинов до моего появления, но если однажды я приду пораньше, и тоже выберу себе что-нибудь ненужное, но зато, несомненно, великолепное, спрятанное за этими запертыми дверями, - то и моя жизнь сделается элементарной и гладкой, и я буду так же доволен собой и всем миром, как и они, мною выдуманные, но все-таки существовавшие в коридорах «Аркадии» при дневном свете покупатели.

Нет, ту жизнь, целиком предназначенную для купли-продажи и финансового движения, не получается осуждать. Ее комета пропала с неба и быстро сгорела, но пока она еще летала там, на недосягаемой высоте навесного потолка торгового центра, - мне тоже хотелось уцепиться за ее хвост.

А еще у Российской Федерации не было национальности. Сейчас, когда вокруг уже ничего, кроме национальности, по сути и не осталось, это звучит очень странно, но тогда этой темы избегали так же упорно и так же обреченно, как большевики в свое время отрицали Бога или частную собственность. Сложно сказать, в чем была главная причина той проигранной войны. Возможно в том, что природа, пусть даже такая искусственно выведенная и дурно понятая природа, как национальная, оставалась единственным конкурентом государству, которое из всех примет цивилизации располагало только деньгами, и это ненадежное, шаткое государство догадывалось, что природа его одолеет, прорастет своими ползучими зелеными прутьями сквозь балконы и лифты, ведомства и учреждения, - и потому в напрасной злобе топтало отдельные ветви и корни, до которых могло добраться. Как мы знаем, насилие не помогло, а содержательного возражения против зарастания национальностями так и не появилось. Но, может быть, дело было не только в борьбе за власть. В те годы официально считалось, что РФ – это новое государство, ему и лет-то всего пятнадцать, двадцать или двадцать пять, а значит, что-то есть впереди, и у него должно быть будущее, пусть и смутное, - но теперь уже ясно, что мы жили просто в обломках Советского Союза, на поверхности последнего советского зуба, кариесного и с трещинами, который вот-вот должен был выпасть, и выпал. Это была никакая не новая, а остаточно советская жизнь, пусть никто в тот момент и не мог этого разглядеть, - ну, примерно в той степени, в какой советская жизнь 1920-х еще была прежней, дореволюционной, и проживали ее те, прежние люди, в пенсне и шляпках, даже и не подозревавшие о том, что старый мир еще не умер окончательно, и они находятся не по другую сторону его бытия, но почти там же, где были раньше, потому что история и судьба предложили им еще ненадолго задержаться в привычной обстановке, как на вокзале, прежде чем нужно будет исчезать навсегда. Так и тут: всем казалось, что радикальные перемены уже произошли, но они были еще впереди, и – к чему я все это, собственно, - отторжение от культа всего национального было именно советским наследством, неизбежной инерцией, чем-то вроде пыльного чемодана, неизвестно зачем занимающего место на антресолях, выбросить который, тем не менее, хозяева категорически отказываются, потому что с ним выросли, к его виду привыкли, и потеряется он тогда же, когда сгинут и они сами. Когда дом снесут.

Кроме того, Российская Федерация хороша была еще и тем, что показывала, не стесняясь, какую-то нужную и неприятную правду о реальности, скрытую от тех, кто вырос в мире тонкого и точного лицемерия, - как бытового, так и политического, - и как будто бы убедительно маскирующего от человека тот факт, что разрушения, зла, пустоты и распада в материальном мире больше, чем добродетели и успокаивающей, улыбчивой милоты. Помню, однажды я нечаянно включил телевизор (включать его считалось дурным тоном, и нужно было то и дело подчеркивать, что ты его не смотришь) и увидел там президента, беседующего с группой молодых карьеристов в каком-то провинциальном городе – скорее всего, в тех местах, где сейчас Дальневосточная Республика. Один мальчик – аккуратный, с зализанными волосами и хищным взглядом отличника, - рассказывал о том, как он хочет стать милиционером (тогда еще не полицейским и не городовым). Да, пока он всего лишь студент первого курса, и должен сдавать сессию, а не ловить нарушителей, но скоро, скоро он тоже сможет бороться с преступностью и защищать людей на улицах, а до тех пор, чтоб быть хоть чем-то полезным уже сейчас, он вступил в добровольную дружину, которая… Президент молча слушал. В его холодных, до обидного равнодушных к проблемам добровольных дружин глазах была видна такая чугунная скука, такая усталость от деревянного молодежного пафоса, что, казалось, он вот-вот встанет, зевнет, плюнет активисту на его светлую челку и выйдет вон. Даже ему, да еще и в парадной обстановке, - не хотелось слишком уж притворяться. Но это телевизор. А если я просто выходил на улицу, ехал куда-нибудь по делу мучительному и бессмысленному, да так, что весь день только и делал, что смотрел на бетонные заборы, спящих охранников, маникюрные салоны, джипы в грязи, двадцатиэтажные дома, салоны «Интим», портреты бывших и будущих депутатов на бетонных заборах, неизменные граффити «1937» и «1488», которыми зачеркнуты были обширные депутатские физиономии, словом, если я проводил весь день в обнимку с родиной, а вовсе не с твоей мамой, или хоть книгой или компьютером, - то я испытывал в такой день не только чувство тошноты, страха, отчаяния или безнадежности, какие положено было испытывать, оставаясь с родиной наедине. Все это было, конечно, но – было не только это. Сквозь засаленную, похожую на кокетливую розовую занавеску интимного салона, зрительную память, которая вечно крутила перед глазами то охранников, то депутатов, то джипы, и как бы предлагала тебе повздыхать, театрально поплакаться, мол, за что мне, такому нежному, назначено всем этим любоваться, - проступала странная благодарность. Ведь все то, с чем обыкновенно имеет дело любой человек на земле – за вычетом, разумеется, редких моментов его несомненной уверенности в существовании Бога, его тайного удивления при соприкосновении с благодатью, - слишком похоже на двадцатиэтажный дом, поставленный этому человеку на спину, словно бы он – идеальный фундамент, и куда ни пойдет этот человек в своей жизни – слишком часто на его пути стоит бетонный забор, пусть и невидимый, а когда ему особенно важно увидеть на чьем-то лице сочувствие, терпение или радость, - перед ним обязательно появляется физиономия, подлостью своей напоминающая депутата. И, помня об этом, я не ругал родину за ее грустный пейзаж, за цинизм, переходящий в зевоту, за ту откровенность, с которой она внушала: не гордись, не гордись, вся твоя гордость поместится между занавесками салона «Интим» и занавесками автобуса «Ритуал», и еще место останется, - но, скорее, благодарил ее за своеобразную честность.

С тех пор у нас тут развелось много добровольных дружин. Но чем состоять в них, уж лучше быть фундаментом двадцатиэтажного дома. 

И наконец, самое главное. Российская Федерация времен моей молодости стала первым государством, первой системой власти в русской истории, которая всецело предоставила каждому, кто жил под условным ее попечением, право свободного выбора между добром и злом. Прежде, в эпоху имперскую или советскую, степень моральной настойчивости начальства могла различаться, но безусловным и неприкосновенным оставался тот идеал, тот романтический пафос, во имя которого, в первую очередь, и только во вторую – ради корыстного интереса, бесконечному количеству несчастных людей следовало сниматься с места и - приступать к освобождению Константинополя или распространению пролетарской революции, брать Париж и Берлин, воевать в Индии и в Анголе, строить в чистом поле заводы, а на болоте – столицу, иными словами, задачей их жизни становилось воплощение казенной мечты о прекрасном, казенных представлений о моральном и должном, и в данном случае несущественно, нравятся нам эти представления, или же мы их презираем. Власть неизменно претендовала на то, что знает истину: медный всадник вечно был прав, а Евгения было жалко, но и не более. И вдруг – все пропало.

Оказалось, что всякий человек волен сам выбирать, как ему жить, и ограничен он отныне лишь теми естественными драматическими пределами, которые существуют когда угодно и где угодно – старостью и смертью, бедностью и одиночеством, глупостью и страхом, любовью, в конце концов. Выяснилось, что государство совершенно отошло от человека, оставило себе лишь гоголевско-щедринскую территорию для придирок и воровства, но цельный замысел о человеческой жизни, та жертва, которую человек должен был приносить государству во имя его, государства, нравственного и эстетического величия, - их больше никто не требовал, и никому больше не было дела до того, как развивается жизнь вне начальственного кармана. Писал ли кто-то тысячестраничную эпопею, или гонял официантов, или молился Богу, или строил «олимпийские объекты», или эмигрировал в Новую Зеландию, или вовсе не выходил из дому, или пил каждый день по литру, или доживал до правнуков, или раз в год наряжался в кольчугу и делал вид, что участвует в Ледовом побоище, – все это стало равно возможным, и равно безразличным для тех, от кого что-то зависело. Всадник отвернулся и поскакал в другую сторону, вероятно, по направлению к олимпийским объектам; Евгений испуганно посмотрел ему вслед, но затем пришел в себя и поехал жениться на Параше – не на той, так на следующей, - арендовав белый лимузин, а потом, взяв кредит, устроил ей и себе приют смиренный и простой, и не было, не было никакого хладного трупа у порога, они оба и теперь еще живы, хоть и старше меня, и Параша все время орет на него за то, что он забывает, куда положил пульт от телевизора. Внуки их похоронят, а про мощного властелина судьбы все забыли.

Эта жизнь для себя и в себе, это глубокое чувство внутренней свободы, употребляемой, как почти всегда и случается со свободой, для достижения целей самых мелких и пошлых, - было проклинаемо консерваторами всех сортов, и особенно людьми религиозными, искренне полагавшими, что Бог велит им тащить человека к добру за уши. Но нет ли религиозного смысла, напротив, в том, что добро, масштаб, жертва – сделались хоть на время вольными,  необязательными?

Теперь иное. Теперь по потрясенной мостовой, озарены луною бледной, на своих звонко-скачущих лимузинах катаются одни Евгении, и теперь уже они сами желали бы установить для всех и каждого принципы разделения добра и зла – и общество их так тяжко и так безрадостно, а благополучие – до того прочно, что его не смоет уже никакое наводнение, и не растопчет горделивый истукан.

Вот все, что я мог вспомнить хорошего об этой мертвой стране. Жаль, что мысли о примирении с прошлым появляются, только если речь идет именно о прошлом: что живо – то кажется дурно. Но кто знает, может быть, даже в идиллической стране Аркадии, пока она и вправду существовала, пастухи ездили на джипах по глубоким лужам, вступали в добровольные дружины и становились депутатами, в то время как пастушки толкались по бутикам, надеясь купить что-нибудь ненужное, но зато, несомненно, великолепное, а состарившись, они даже совместными усилиями никак не могли найти пульт от телевизора, и жизнь их проходила вовсе не под безмятежным, пасторальным небом, а под навесным потолком.

Я знаю, что ты вся в учебе, но, если будет время, пиши мне и просто так, а не только по делу. И – я буду счастлив, если ты когда-нибудь все же решишься меня навестить.

Твой,
старик-отец.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Доллар упал до двухлетнего минимума
    Американская валюта падает на оптимизме, вызванном новостями о вакцине, и ожиданиях дальнейшего ослабления монетарной политики в США
  2. Шины покатились вниз
    Пандемия больно ударила по российскому рынку автомобильных шин. Доли российских производителей снижаются под натиском дешевого китайского импорта. Для выживания нашим игрокам надо осваивать новые технологии и пересматривать стратегию маркетинга
  3. Путин поставил многих перед нелегким выбором
    Государственные служащие вплоть до уровня муниципалитетов и некрупных должностей в ряде ведомств, имеющие паспорта других государств либо виды на жительство там, должны будут отказаться либо от второго гражданства, либо от работы в органах власти в России
Реклама