Как управлять интеллектом

Москва, 16.06.2011
В каком состоянии сейчас находится рынок интеллектуальной собственности? Как будет работать вновь созданный госорган по защите интеллектуальной собственности?

– Здравствуйте, господа. В былое время, что бы ни случилось в Америке, мы вспоминали им, что у них негров линчуют. Сейчас, что бы ни случилось у нас, нам вспоминают, что у нас плохо обходятся с интеллектуальной собственностью. О том, как у нас обстоят дела в этой сфере, мы говорим со специалистом, директором Республиканского НИИ интеллектуальной собственности профессором Лопатиным. Здравствуйте, Владимир Николаевич.

– Здравствуйте.

– Случилось событие, которое, насколько я понимаю, вы очень ждали. Президент подписал указ, создана Федеральная служба по интеллектуальной собственности.

– Точно. Этого события ждал не только я, ждала вся страна.

– Это счастье, да. Вот что теперь? Как устроится наша жизнь, расскажите, пожалуйста.

– На самом деле это только начало большой работы, потому что создание этой службы за счет слияния двух ведомств, двух структур, это только маленький участок той работы, которую предстоит проделать.

– Владимир Николаевич, тысячу раз же уже были переформатировки ведомств по этой части.

– Напомню, что сегодня в России до момента принятия этого указа 22 ведомства Российской Федерации, только федеральных ведомств, отвечали за интеллектуальную собственность.

– Теперь понятно, почему с ней так плохо. Хорошо, теперь 21, и что, это легче?

– По крайней мере, дан старт процессу централизации этого управления в руках одного ведомства. Почему это так важно? Китай, который 15 лет назад заявил стратегию перехода к инновационной экономике через рынок интеллектуальной собственности, первое, что сделал, это создал государственную централизованную систему управления – государство не должно мешать процессу создания рынка интеллектуальной собственности, а помогать, снимать барьеры. Для этого от Пекина до муниципалитета была создана единая система комитетов интеллектуальной собственности.

– Им хорошо, у них полтора миллиарда народу, они могут набрать так много комитетов.

– В результате у них сегодня 8% ВВП ежегодного прироста, у них сегодня муниципалитет имеет столько патентов, сколько имеет вся Россия в год, у них сегодня одна коммерческая структура имеет ноу-хау столько, сколько вся Россия…

– Не каждый все-таки, не пугайте так уж особенно.

– Я говорю в среднем, среднюю китайскую компанию, работающую в IT-секторе. Это очевидно, и это дает на основания для того, чтобы посмотреть, а что же у нас происходит. Вот в этой части, когда, как вы правильно сказали, 22 ведомства, у семи нянек дитя без глаза, процесс централизации, по крайней мере гражданской и военной сферы, в этом отношении, промышленная интеллектуальная собственность, то, что связано с патентованием, объединение в рамках одной структуры, безусловно, это шаг, двойной шаг – это то, что вывели из Минобрнауки эту структуру и отдали ее под ведение правительства России. Потому что практика десяти лет работы в рамках Минобрнауки показала, что это никуда не годно.

– Подождите, сначала было в Минпроме все это дело, потом передали, и что, в Минобрнауки стало хуже?

– Безусловно. Когда была Минпромтехнология, это до 2003 года, тогда методом проб и ошибок мы воссоздавали систему ГКНТ, которая была в Советском Союзе. Плохо ли, хорошо ли, но пытались воссоздать с тем, чтобы воссоздаваемые результаты научной деятельности были востребованы реальным сектором экономики, промышленностью, и тогда одно ведомство, по крайней мере, знало, что нужно реальной экономике, реальному сектору промышленности от науки.

– Я бы все-таки не идеализировал эту практику.

– Я не идеализирую, но, тем не менее, та ситуация была лучше.

– Я помню, это планирование научно-технического прогресса, это был кошмар, это было невозможно. Ладно, хорошо.

– Но в результате реорганизации технологии забрали, промышленность отдали в другое ведомство, а Министерство образования и науки сделали главным по заказам для промышленности.

– Странно, действительно.

– Более чем странно. Итоги этой странности закончились тем, что были приняты за эти десять лет очень неадекватные с точки зрения здравого смысла решения, потому что они шли вопреки нашим национальным интересам.

– Например.

– Например, одной из первых инициатив Минобрнауки стала в 2004 году в новом качестве инициатива через правительство России законодательного запрета вузам и научным центрам создавать малые инновационные предприятия.

– Вот откуда идет.

– Этот запрет действовал пять лет, пока президент Медведев уже не стал вмешиваться и отзывать из отпуска две палаты парламента с тем, чтобы все-таки запрет снять.

– Владимир Николаевич, вот в этой студии министра Фурсенко, как министра образования, поносили уже многократно.

– А я не говорю о нем.

–Министра науки впервые. Просто интересно.

– Значит, в данной ситуации вопрос ведь не в министре, вопрос в системных решениях. Другой такой системной ошибкой было то, что 10 лет нас пытались вести по пути экономики знаний вместо инновационной экономики. Более того, истрачены по этой линии сотни миллионов только федеральных бюджетных денег на исследование этой проблемы, на разработку так называемых показателей результативности российской науки. Итог: вполне под справедливым предлогом было сказано, что наука результативна не когда она востребована российской промышленностью, ее результаты, а когда есть публикации, есть диссертации, есть конференции, есть семинары. И вот этими отчетами ни о чем были наполнены…

– Ну, зачем же. Все-таки, наверно, там были и содержательные?

– Зачастую. Мало того что половина денег, выделяемых на науку, до науки не доходила, она оседала в карманах чиновников в виде откатов, иначе ты не получишь выигрышные конкурсы за государственный контракт, а то, что доходило, распределялось среди аффилированных нередко структур, которые имели очень слабое отношение к реальной науке.

– Мне очень нравится, что вы обо всем этом говорите в прошедшем времени. Всего-то две недели прошло, как новую структуру… Все уже кончилось? Все хорошо?

– Нет, конечно, потому что сейчас по большому счету мы находимся как будто в режиме ожидания. Я открою небольшой секрет, если он секрет, конечно. Инициатива об объединении этих структур, по крайней мере, большинства этих ведомств в рамках одной федеральной службы по интеллектуальной собственности, она родилась в Министерстве юстиции России, но в результате двухлетнего согласования между министерствами и ведомствами правительство в конце концов согласовало вот этот урезанный вариант, где только две структуры соединяются вместе, и сейчас все подвисло опять в воздухе. По логике вещей, по здравому смыслу, если мы забираем от Минобрнауки то, что там не работало на реальную промышленность, в целях того, чтобы достижения прикладной науки прежде всего работали на модернизацию отечественной промышленности, то логично, чтобы эта новая служба работала рядом с Минпромторгом. Это означает, что курировать эту службу, как и Минпромторг, должен вице-премьер Сечин. И обеспечивать ее работу должен департамент правительства, связанный с промышленностью инновационной инфраструктурой. Но не тут-то было. Сегодня ведется подковерная борьба, которая идет к тому, чтобы сохранить влияние на эту новую службу прежнего Минобрнауки.

– Секундочку, основной составляющей вот этой новой службы все-таки оказывается Роспатент, по-видимому.

– Конечно.

– Он под кем ходил?

– Под Минобрнауки.

– Ну вот. Аппаратная логика вполне очевидна.

– Но Роспатент-то как раз выступает за то, чтобы победил здравый смысл, и за то, чтобы российская интеллектуальная собственность была востребована реальным сектором экономики.

– Это все-таки не вопрос подчинения, хотя я вас понимаю, логика тут есть, логика довольно понятная. А они просто хотят как можно меньше отдавать. Логика простая тоже.

– Наверно не совсем так, может быть, это связано прежде всего с тем, что российский сектор НИОКР, РНД так называемый, сегодня наиболее коррупциогенная область в нашей сфере.

– Я, конечно, понимаю, что каждый хвалит свое болото, это правильно…

– Я не хвалю.

– …но супротив дорожного строительства, например, ну куда вам?

– Дороги, фундамент, нулевой цикл в строительстве и НИОКР – это три области, которые на сегодня наиболее подвержены коррупции.

– Согласились, что вы не единственные?

– Конечно.

– Хорошо.

– Причина, что очень трудно проверить.

– Да, но, поди, сколько там протаскали грунта, куда, да, понимаю.

– Так что в этой части, безусловно, в условиях, когда забирают из ведомства, которым достаточно много было сделано там, вопреки здравому смыслу, что российская интеллектуальная собственность работала на российские интересы, я уж не говорю о том, что, например, одна из инициатив тоже, которая была там сделана, вот, мало того, что показателями инновационной экономики сделали показатели так называемой экономики знаний, цитирование статей и так далее, а не патенты, ноу-хау, лицензионные продажи, как это во всем мире происходит. Плюс ко всему, например, одной из инициатив стало исключение из состава оборота гражданских прав информации.

– А как это могло сделать министерство? Даже не очень себе представляю.

– Через законодательные инициативы. Дело в том, что министерство является главным координатором в области нормотворчества в инновационной сфере и в сфере интеллектуальной собственности в нашей стране. И без его согласия и ведома, как говорится, ничего не произойдет. Вот в этой части инициативы, которые были внесены в наши законы, они, если отдельно брать, вроде ничего, ну ошиблись, бывает, но когда это все выстраивается в течение последних десяти лет, то это уже система, к сожалению, работающая на не Россию, особенно в рамках предстоящего вступления в ВТО.

– Позвольте просто вопрос на понимание. Вы, наверно, уже раз пять сказали, что работать должно на Россию, на российскую промышленность. Наука все-таки интернациональна, плоды науки интернациональны. Если будет продажа тех же самых лицензий, тех же самых ноу-хау не в отечественную промышленность, а в венгерскую, в американскую, в китайскую, разве это не эффективно?

– Это хорошо, но при этом деньги пойдут нам.

– Да.

– А у нас же сегодня что происходит. Смотрите, число, например, заявок на изобретение в 2010 году – 42 тысячи, из них одна треть это иностранцы. У нас 30 тысяч патентов выдано в прошлом году на изобретения, из них одна треть – иностранцам. Еще четыре года назад, пять лет назад иностранцев была одна шестая часть всего лишь.

– Это свидетельствует о том, что они стали проявлять к нам больше внимания.

– Это свидетельствует о том, что они приходят на наш рынок и продают нам. Но что мешает нам закреплять свои права, например, за рубежом и продавать там наши технологии? Я за то, чтобы умный был богатым. А ведь если посмотреть в сферу нанотехнологий, к примеру, там картина еще интересней. На производство наноматериалов только из федерального бюджета в ближайшие годы выделяется более полутриллиона рублей. Это большие деньги.

– Это очень большие деньги.

– Как известно, нанопродукты можно получить с помощью нанотехнологий, так вот на нанотехнологии сегодня только один из десяти патентов, выданных в России, принадлежит россиянам, девять десятых патентов выдано иностранцам.

– Должны ли мы понять ваши слова так, что какая-то часть федеральных ассигнований на нанотехнологии реализуется в иностранные патенты, патенты иностранцев?

– Патенты для иностранцев.

– Да.

– Это означает, что мы лицензионные платежи в последующем из федерального бюджета…

– Да, да, да, я понимаю.

– …будем платить иностранцу.

– Но кто финансировал те разработки, которые они патентовали здесь? Они же сами финансировали?

– Так это не говорит о том, что какой бы ни был источник финансирования – частный, бюджетный, самой организации, которая проводит исследования, нужно закреплять свои права, а когда учетная политика, критерий эффективности, результативности, оценивается через статьи и публикации, а не через патенты и лицензионные договоры, то, соответственно…

– Понимаю. То есть, если ученых не подвигать, чтобы они подавали, у них самих ума не хватит.

– Стимула не будет.

– Владимир Николаевич, а сама процедура патентования, получения документов на свою интеллектуальную собственность у нас соответствует мировым стандартам?

– Да, соответствует.

– Мне кто-то рассказывал, что мы по времени существенно больше отъедаем у заявителя.

– Наоборот, наоборот. Сроки сокращаются. Более того, у нас создана прекрасная информационная база с электронной подачей заявок на получение патента, что существенно упрощает эту процедуру. У нас создана многомиллионная база данных по всем патентным ведомствам всех стран мира с доступом, то есть не надо никуда ездить, что, повторяю, опять же существенно упрощает процедуру и снижает стоимость соответствующих работ. Но я хотел бы обратить внимание в этой части не только на патентование и не столько на патентование, у нас другие головные боли сегодня. И первая из них – это охрана прав через ноу-хау. Дело в том, что в нашем десятилетии XXI века доля патентных продаж существенно снизилась, а доля…

– Это более неповоротливая вещь, действительно.

– …доля продаж ноу-хау возросла примерно в два или более раза. А с ноу-хау у нас никто не работает.

– Не умеем, не хотим, нет оплаченной базы? В чем дело?

– Не умеем, не хотим, нет культуры и противоречивая нормативная база и так далее. Вот в этой части, когда мы свою технологию в нашем институте отработали, с ее помощью продали сегодня российской интеллектуальной собственности на сумму более 2 миллиардов рублей, то, соответственно, стал возникать интерес у наших корпораций, у наших предприятий. А можно так? Да, можно. Особенно в условиях, когда, повторяю, информацию исключили из состава объектов гражданских прав. А что такое информация? Информация это 90% документации, которая является основным нашим интеллектуальным капиталом: конструкторская, научно-техническая. Там права никак не закреплены. И вот когда ее вывели из оборота, запретили продавать, раньше информацию, документацию продавали. С 1 января 2008 года законодательно это запрещено.

– Что именно запрещено? Просто я никогда про это не слышал, извините.

– Информация исключена из состава объектов гражданских прав, то есть информацию нельзя продавать, передавать, отчуждать, оценивать. Вот в этой ситуации можно продавать носитель по цене носителя, бумагу по цене бумаги. Вот это национальный интерес? Конечно же, нет.

– Конечно, нет, это противоречит всему тому, что мы слышим на каждом углу об охране авторских прав.

– Вот в этой части можно охранять, оценивать и продавать права на результаты, которые содержатся в данной научно-технической документации. Мы сегодня нашли способ, в том числе где прежде всего нужно делать упор на ноу-хау, которые позволяют нам идти вперед. Например, сегодня есть корпорации, предприятия, где за счет этого капитализирована интеллектуальная собственность, это наши лидеры, которыми мы по праву гордимся, в миллиарды рублей. Например Уралвагонзавод – нематериальные активы в виде интеллектуальной собственности составляют более 4 миллиардов рублей.

– А какая это доля актива предприятия в целом?

– Это порядка 10-15%.

– Ну, это очень сильно.

– Это хорошо.

– Насколько я понимаю, далеко не каждая наукоемкая компания и на Западе такие показатели имеет.

– Конечно. Но, с другой стороны, недавно у нас были в гостях айбиэмовцы, та самая американская корпорация, которая министра Набиуллину поставила в качестве примера для всех российских предприятий и корпораций. У них 3 тысячи ученых. Результаты творчества этих ученых обеспечивают 330 специалистов в дивизионе интеллектуальной собственности: экономисты, юристы и менеджеры по управлению интеллектуальной собственностью.

– Один к десяти.

– Да, правильно. Один к десяти, правило десяти.

– А у нас как?

– То есть они дают ежегодный доход корпораций только от продаж интеллектуальной собственности – 1,5 миллиарда долларов США. У нас на сегодняшний день в России около миллиона ученых. Если действовать по правилу «один к десяти», нам нужно около 100 тысяч специалистов.

– Ну, видите, какое дело…

– Российская государственная академия интеллектуальной собственности выпускает 150 специалистов в год. Вопрос, где взять остальных?

– Так тоже нельзя, ведь нельзя сказать, что весь миллион ученых в Российской Федерации работает с той же продуктивностью, что 300 отборных ребят, 3000 отборных ребят.

– Конечно, я даже скидываю это, скидываю, но, тем не менее, 150 человек в год, это 1500 за десять лет, и те 300-500 тысяч, которые нам нужны, это несопоставимые результаты. Очевидно, что нужно вводить повсеместно в Федеральный образовательный стандарт для бакалавров, для магистров, МВА подготовку по этим вопросам, по интеллектуальной собственности, тем более если мы хотим вступать в мировой рынок. Я напомню, что в рамках ВТО есть четыре корзины: торговля товарами…

– Об этом нам напоминают 19 лет.

– …работами, услугами и интеллектуальной собственностью.

– …интеллектуальная собственность. 19 лет долбят по темечку.

– В четвертой корзине специалистов нет. Мы господину Фурсенко за последние пять лет направили десятки обращений, а также министру юстиции. Предусмотрите в новых федеральных стандартах 720 образовательных…

– Он не отреагировал?

– Нет.

– А скажите мне как эксперт, если вы возьмете средней руки юриста, обыкновенного юриста, закончившего хороший юрфак, сколько вам надо его доучивать, чтобы он стал полезным вам человеком?

– Я думаю, что если он хорошо закончил, имеет хорошую базовую подготовку юридическую…

– Да, хорошая базовая подготовка.

– Порядка полугода.

– Так о чем вообще разговариваем? Зачем вам Фурсенко? Набирайте юристов, которых в стране что грязи, и доучивайте.

– Так мы сейчас вынуждены это делать. Например, в Международном университете в Москве, где мы создали кафедру интеллектуальной собственности, одну из немногих в стране, мы начали подготовку МВА, единственная лицензированная программа по управлению интеллектуальной собственностью топ-менеджеров высшего уровня, и набираем сейчас, но это же, повторяю, капля в море.

– Секундочку, вы сказали, что теоретически, если так, как в IBM, то нужно столько-то, а на самом деле реальный спрос на этих специалистов на рынке ощущается?

– Да, конечно.

– Кто? Кто собирает таких сотрудников?

– Ко мне сегодня практически еженедельно обращения поступают от корпораций, от предприятий. Те, которые почувствовали вкус от интеллектуальной собственности, которая никогда раньше не продавалась, а сегодня она продается. Они говорят: «Дайте специалистов». А их нет.

– Какого рода корпорации?

– Корпорации, прежде всего в области машиностроения, в области авиатехники, в области биотехнологий, медицинские, то есть то, что пользуется спросом, то, что можно продавать, где мы еще не потеряли…

– То есть у людей есть то, на чем они считают, что могут зарабатывать, они просто не умеют, хотят, чтобы вы помогли.

– Конечно. И вот в этой части решение этой задачи, например, сегодня нашло очень интересное воплощение на региональном уровне. Мы считаем тоже это вопреки усилиям общегосударственным, сегодня мы имеем определенный успех на региональном уровне. Очень короткое время от заявки до реализации, например, показывает республика Татарстан. Сегодня президент и кабмин республики заявили в инновационном меморандуме в числе приоритетных задач разработку и реализацию долгосрочной целевой программы развития регионального рынка интеллектуальной собственности до 2020 года.

– А это имеет реальный смысл помимо того, что, хорошо, собрался на этом важном направлении кулак административного ресурса, они пробивают какие-то барьеры, это само по себе хорошо, но разве это региональный вопрос? Вопрос национальный.

– Но, тем не менее, национальный состоит из региональных ячеек. Значит, подготовка кадров…

– Ну, это можно делать в регионах.

– Они сегодня поставили очень амбициозную, но очень интересную задачу – а чем хуже IBM? Да? Если, например, там 1,5 миллиарда при наличии 3 тысяч ученых продажа интеллектуальной собственности в год, в республике Татарстан, напомню, 15 тысяч, даже с учетом коэффициента, той скидки, о которой говорили вы, это можно поставить задачу, добиться ее. Ее ставим и помогаем это сделать, добиться продаж интеллектуальной собственности, чтобы умный в России жил богато, республики Татарстан на примере, до миллиарда долларов США в год. Амбициозная, но посильная задача. Если такую задачу поставит каждый регион, мы решим ее. И в каждой отрасли так.

– Если каждый регион и каждая отрасль – будет стандартная российская компанейщина.

– Я против компанейщины, я за систему, и в этой части создание…

– А система должна делаться как единый.

– Конечно. Вот в этой части создание федеральной службы, которая соответствующим образом, принимала лучшие традиции от тех структур, которые сливаются в одну, и работала на реальные интересы российской промышленности вместе с Минпромторгом, обеспечивая это самое продвижение российских технологий на реальные нужды, а не западных технологий на российский бизнес, то в этой части мы такое системное начало можем получить, тем более если эта служба будет наделена вопросами нормотворчества. Я напомню, сегодня нормотворчество осталось за Минобрнауки, к примеру. В этой части.

– Насколько я понимаю, Минобрнауки ведь тоже само по себе не является субъектом законодательной инициативы?

– Конечно.

– Только правительство в целом.

– Конечно.

– А они просто как центральный разработчик, понимаю.

– Вот в этой части, повторяю, нам очень много предстоит сделать, и я не закрываю глаза на те проблемы, которые реально остались и существуют, потому что на самом деле, это только начало, повторяю, большой работы. Ну, например, ФАПРИД, да, которую слили в эту службу.

– Вместе с Роспатентом.

– Структура, которая была создана в 1998 году указом президента. Чем она занималась? Она занималась тем, что собирала комиссионные, грубо говоря, с российских предприятий, кто выходил со своими военными технологиями на внешнеэкономические сделки, собирала с них процент.

– Куда девала?

– Процент немаленький, в год это порядка 1,5 миллиарда рублей, вот за счет этих 1,5 миллиардов, соответственно, была создана основа для такой коррупции, что надо тогда снимать не одного директора ФАПРИДа, менять там, не одного сотрудника увольнять. Только за последние два года там уволено 68 сотрудников, да, и в основе своей это было причиной. Чтобы навести элементарный порядок, предприятия справедливо спрашивали: «Вы с нас собираете деньги, у вас называется „Агентство о защите интеллектуальной собственности” наших отечественных предприятий и Российской Федерации, которая является правообладателем, так защищайте наши интересы». Например, в прошлом году было подано только два иска со стороны ФАПРИДа, представляющего государственные интересы, к иностранным компаниям. В основе своей ФАПРИД работал на то, чтобы выбивать эти деньги, заставлять наши, российские же предприятия за их же платежи защищать государственные интересы. Мне кажется, это несколько вот… перевернуто.

– Именно это, к счастью, в прошлом. Больше никакого ФАПРИДа нет.

– Но функции остались, они сегодня переходят в новую службу.

– А, то есть они вполне могут коррумпироваться и там?

– Я надеюсь, что этого не произойдет. И в этой части то лучшее сейчас, что сделано за последние два года, начала появляться система учета каких-то опять же претензионных требований, попытка говорить о разработке стандартов в этой части.

– В части защиты?

– Да. Я напомню, что еще в 2005 году было принято постановление правительства, согласно которому к 2010 году в России была, должна уже быть построена национальная инновационная система.

– Да, это мы все помним, было такое.

– Одними из элементов этой системы должны стать переход и законодательное урегулирование передачи результатов НИОКР военных специального назначения в гражданскую сферу. Закона за эти пять лет не принято…

– Ну, этого пока не случилось.

– И в этой части регулятором должен выступать, безусловно, стандарт.

– В любом случае начало процесса, который, как мы поняли из разговора с нашим сегодняшним собеседником, будет долгим и трудным, все-таки положено, из 22 стал 21.

– 20, а, ну да.

– 21 игрок, и может быть, немножко больше порядка в этой области будет наступать, что очень давно хотелось бы видеть. Всего доброго.

У партнеров




    О подходах к цифровой трансформации металлургических предприятий

    Курс на цифровизацию металлургических предприятий сохранится и в 2020 году. Такие лидеры отрасли, как «Норникель», «ММК», «НЛМК», «Северсталь», «Евраз» уже начали реализовывать инвестиционную программу и делать конкретные шаги к цифровому будущему

    «Норникель»: впереди десять лет экологической ответственности

    Компания впервые представила беспрецедентную стратегию на десять лет, уделив в ней особое внимание экологии и устойчивому развитию

    Мы хотим быть доступными для наших покупателей

    «Камский кабель» запустил франшизу розничных магазинов кабельно-проводниковой и электротехнической продукции

    «Ни один банк не знает лучше нас, как работать с АПК»

    «На текущий момент АПК демонстрирует рентабельность по EBITDA двадцать процентов и выше — например, производство мяса бройлеров дает двадцать процентов, а в растениеводстве и свиноводстве производители получают около тридцати процентов», — говорит первый заместитель председателя правления Россельхозбанка (РСХБ) Ирина Жачкина
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Курс доллара: следующая неделя может стать самой важной в этом году
      Инвесторов тревожит состояние торговли и намеки на слабость американской экономики. Результат – ослабление американской валюты и худшая с октября неделя.
    2. Может статься, России не нужен газовый контракт с Украиной
      В прогнозе о заключении соглашения с Украиной премьер-министр Дмитрий Медведев сослался на Ильфа и Петрова
    3. Экспериментальый налог платят четверть миллиона человек
      Госдума РФ распространила эксперимент по взиманию налога с самозанятых еще на 19 регионов России. До сих пор он проходил в четырех, включая Москву
    Реклама