Марьина роща

Москва, 12.09.2011

Фото из архива автора

1.

Страшно становится, когда смотришь, как их хоронят.

Мужики, похожие на охранников из продуктового, несут гроб, тетки тащат венки - и зачем нужно непременно заваливать могилу этими чучелами цветов? - но таков ритуал, так велит ГУП «Ритуал», а раз уж это ритуал, то, значит, нужно. Мать – тусклая такая мать, без возраста, без цвета волос, без истерики, - оборачивается на вопрос корреспондента и говорит какие-то жеваные слова про мы хотим правды и сколько можно терпеть. В гробу лежит кукла - густо загримированная, менее всего похожая на хозяина или хозяйку тех ста пятнадцати позитивных фоточек с одноклассников и вконтактика, где еще были пляж, яхта, боулинг, лошадь, Красная площадь, пиво, стол и футбол, восковая фигура Брюса Уиллиса и трое девиц с факультета управления. Девицы эти – мелкие, и, в отличие от того, что лежит в гробу, совершенно не переменившиеся, - быстро бросают свои горсти условной земли, а в реальности глины - в яму, и кажется, что они делают что-то странное и неприличное, потому что глаз должен видеть их набивающими смски, а не поднимающими руки над горой глины и роняющими глину в яму, но они все-таки сбрасывают ее вниз, и это неправильное движение, и вообще здесь все неправильно. Почему мать не кричит, а разговаривает с корреспондентом?

Это чужие люди. Даже не люди, а так, картинки с экрана, то и дело замирающие, если скорость плохая и последние тридцать секунд все никак не скачаются. Глядя на них, хорошо получается иронизировать, анализировать и теоретизировать; я-то тут, а ГУП «Ритуал» - там, ну а факультет управления – еще дальше. И уже под конец похоронного клипа, когда камера отстает от толпы и уходит то вбок, на сосну и могилу старушки, то под ноги, в снег, грязь и чваку, - до меня вдруг доходит, что все увиденное было вовсе не про махач на дискотеке, не про дай закурить, фашизм, антифашизм, неудачное ожидание автобуса на ледяной остановке, проигранный матч, дорогу домой через парк и милицию, которая опоздала, выпустила, пропустила и никого не нашла. Это было про лежание здесь до Страшного Суда – с тем, что есть, с гримом, глиной, венками и тетками, которые незначительно позже окажутся неподалеку. Сервер с фотографиями арестуют, факультет управления начнет учить подчинению, смски уравняются с конкой и патефонами, даже ГУП «Ритуал» кто-нибудь приватизирует и растащит, а вслед за ним исчезнет и сам нынешний ритуал, уступив место какому-нибудь следующему, неведомому, -  словом, кончится все, но сегодняшнее положение дел на этом кусочке кладбища уже неизменно, и оно таким будет, даже когда снесут само кладбище.

Я поспешно отвожу взгляд от окна с клипом и начинаю теоретизировать.   

 

2.

Всякий раз, когда в России случается очередная смерть, за которой угадываются причины этнические, межплеменные, - весь сопровождающий ее конфликт происходит по монотонной, повторяемой схеме, где все известно заранее, и спорить не о чем, и правоты нет, и сам этот спор – кровожадный и шумный тупик.

Простодушные его участники говорят то, что знают: Кавказ сила, ты же мужчина, нет, ты не мужчина, да как тебя уважать можно, мы братья, а где твоя вера, где твоя культура, а ты зачем пришел на нашу землю, на остановку зачем пришел, чего хотел, кого ждал, а ну давай приезжай, в футбол играть тобой будем, из-под земли вынимать тебя будем, а кто вы сами такие, все пьете, все курите, девушки развратом занимаются, у вас везде разврат, развратные девушки это уже не девушки, а где разврат, там один разврат, а когда разврат, то и девушки за разврат, одни девушки, и все с развратом, а где мораль, а кто воевать будет, кто свою традицию защищать будет, ты сам кто, ты же русский, ты русский, ты русский, за русских, мы на нашей земле, без чернозверей, без русорезов, не пьем и не курим, кто русский – тот трезвый, гнать вон зверьков, гнать всю черноту, а у вас ишаки, уезжайте в аул и там с ишаками своими, все потому что нерусские, а мы русские, и нам нужны русские, русские русских всегда отличат от нерусских, соратники, подъехали соратники, будет народный сход, мы все, русские, против чернозверей, мы за то, чтоб обратно в аул и там с ишаками, в аул и там с ишаком, с ишаком давай, давай с ишаком, а мы русские, а ты давай с ишаком, мы соратники, а ты с ишаком, с ишаком, девушки развратные, а ты с ишаком, ты же русский, давай с ишаком.

Но, увы, и позиции более сложносочиненных ораторов – раз и навсегда определены, и вовсе не предполагают каких-либо умственных трудностей.

Так, люди прогрессивных взглядов попросту отказываются видеть в России  «межнациональные» бедствия и считают их, как сказал бы Хармс, оптическим обманом. По их мнению, несчастье у нас одно, и называется оно ФСБ, а что не ФСБ, так того просто нету. Во всем виновата власть, а если власть в чем-нибудь не виновата – дунь, плюнь и смотри пункт первый. На крайний случай, когда происходит какое-то особенное злодейство, и никак, ну никак не различить в его тьме ни погонов, ни щита и меча, ни лампасов – пригождается еще известное благообразное выражение: «у преступников нет национальности». Неважно, мол, кто они и откуда, коль скоро в основе всякой мерзости лежит вполне общечеловеческий грех – жадность, похоть, идиотизм, нетерпимость, драчливость, избыточное переживание за футбол, веру, культуру, соратников и ишака.  

Придется разочаровать людей прогрессивных взглядов – у преступников национальность есть. Разумеется, зло вполне всемирно и народы в нем дружат, но клонится к этому злу человек, не будучи заключенным в коробку с пустотой. У человека имеется социальный пейзаж, окружение, та или иная, прости Господи, идентичность, почти неизбежное отождествление с которой влечет его к определенному поведению, и чем проще человек, тем сильнее влияет на него та среда, что, как известно, «заела». Так и со злом, исходящим от переселяющихся в центральную Россию архаических еще во многом общин Востока: ясно, что разбойничать и хулиганить умеют не только они, что суть разбоя – интернациональна и вечна, но в случае с ними та концентрация преступлений в одном месте и в одно время, что так тревожит русского обывателя – следствие самой жизни этих общин на новом месте, их хаотического и темного «обустройства». Нет и не может быть коллективной вины за чье-то индивидуальное кровопролитие – но причины этому кровопролитию редко бывают особенными. Отдохнул, не проявил уважения, еще отдохнул, обиделся на неуважение, убил, хотел отдыхать дальше, упал, умер.    

Вместе с тем, люди национально обостренных взглядов недалеко ушли от своих оппонентов.

Да, в начале двадцать первого века они, сужающие круги вокруг «неруси» и «мигрантов», так же точно попали в нервный узел истории, как и большевики столетие назад, с их антиокопной и земельной агитацией. У обывателя и в самом деле что-то сильно болит, когда он сталкивается у себя во дворе, в школе, в автобусе (сам был свидетелем: «проваливай отсюда, на верблюдах своих езди!»), да хоть бы и на дискотечке – с Северным Кавказом и Средней Азией, и, давайте уж будем честны, обыватель видеть вокруг себя этот Кавказ и эту Азию больше не хочет. Хуже того, теперь даже интеллигент (конечно, пока приличные люди находятся на известном расстоянии и никто его не услышит) в приступе откровенности, понизив голос, сообщит, что «вообще-то я был бы только за, если бы их всех выслали отсюда, ведь это же черт знает что, вы же знаете, у меня вовсе нет никакой ксенофобии, но…» Он действительно всей душой за дружбу народов, но только не в два часа ночи, когда нужно домой через парк, а на всех скамейках то ли Ташкент, то ли Дагестан, он их и не различает, но видит, что смотрят они на него как-то хмуро и что-то явно обидное, но непонятное верещат.

И это – лишь три копейки из всего того, что лежит по карманам у национально обостренных: а стрельба на улицах из несущихся автомобилей? а шашлыки из кого угодно? а если девочка – да, ваша дочка, - стала предметом горячего интереса Ахмеда и Сулеймана, что тогда будете делать? а рабы на стройплощадке? а другие рабы – славянские, как в феодальной Европе, - но на плантации у абрека? а завалить своего врага посреди Москвы так, чтоб тебе ничего за это не было, потому что кто ж станет сажать уважаемого человека? а миллион – нет, миллион миллионов, - в общем, очень много казенных денег на процветание кавказских курортов, когда у нас в Рязани крыша течет и вода ржавая?

Затруднительно отвечать им на эти грустные вопросы.

Но их проблема – в другом. А что, собственно, они хотят нынешнему великому переселению противопоставить? Что они, дай им волю, будут со всем этим делать?

Ловко пресекать нелегальную миграцию? Очень мило, но крайнее раздражение русского народа вызывают прежде всего сограждане из нацавтономий, и уж только потом – гости из бывшего СССР. Возрождать могучие традиции культурного строительства имени тов. Сталина, когда чуть что не так с интеграцией – милости просим на Колыму? Так ведь спит вечным сном тот жестокий товарищ и замены ему не найдется, и даже вологодский конвой – как был, в полушубках и валенках, с вышками и собаками, - весь ушел в эффективные менеджеры и охраняет свои оффшорные зоны на острове Джерси и острове Гернси. Отделять от России Кавказ – может быть, но только миллионы джигитов уже живут здесь, и как прикажете их отделять на районе, в Бирюлево или Люблино? И – если такое отделение однажды ночью, при свете прожекторов, все-таки состоится, то не примется ли по этому поводу заседать Гаагский трибунал, приговаривая отделяющих за геноцид и преступления против гуманизма и человеколюбия? Ой как примется.

И в результате окажется, что единственное оружие, которым национально обостренные готовы воевать с разбойниками восточными – это разбойники местные. Против ваших спортивных костюмов – наши родные треники, против ваших цепочек – наши цепки с гимнастами, против чернозверей – соратники, у нас сходы – у вас ишаки. Кавказ сила? Мы русские, какой восторг! А кто не спрятался – никто не виноват.

Все это, конечно, хорошо. А вот… ке фер? Фер-то ке?

 

3.

Дома были деревянные, двухэтажные, но очень большие, и местами совсем гнилые. Их пристройки, мезонины, окна и лестницы кривились и загибались геометрическими фигурами; впрочем, в этих местах никто не хотел учить геометрию. На улицах сохранялись булыжные мостовые, по обочинам вальяжно растекались огромные канавы. Повсюду жили: в помещениях бывших трактиров, меблированных комнат, мелочных лавок и частных особняков каждый угол был за кем-нибудь временно закреплен. Рано стареющие женщины - в непременных платках (слова «хиджаб» здесь никто бы не понял), усатые мужчины – в обязательных кепках и сапогах. Некоторые – в гимнастерках, но к ним лучше не. Папироска, гармошка, колючая проволока, керосинка, трамвай, еще трамвай, эх, не влезем, усилим бдительность, дровяной сарай, смена до шести утра, Нюр, это как ваще, Нюр, я не понял, Лазарь Моисеевич учил нас рыть глубже, натиск на частника, какая разница, чей это ремень, айда в кино, семечки, самый умный в галошах, играть будешь, еще и медаль нацепил, хрен старый, под камнем сим покоится прах (неразборчиво) Клавдии Петровны, скончавшейся 18 апреля 1928 года, жития ея на земле было 24 года, спешу заявить, что проживающий по адресу, от прежней власти осталось, а на войну так же потопаешь, а ну ты, иди сюда, да, ты, ты, закурить будет, ты че, ты куда, а ну стой, стой, говорю!

Это был мир дворов. Мир трудной жизни и быстрой неожиданной смерти. Мир, где «все трухают в Дерюгинский переулок ходить: там Минька Бычок со своей шайкой», как писал Трифонов, живший в центре, но в центре того же мира, стремительно заполнявшегося вчерашней крестьянской общиной. И люди в платках и кепках, отныне населявшие эту переходную территорию, этот мир-мост между деревней и двадцатым веком, эту бескрайнюю Марьину Рощу, где люди проще и на всех ножичков хватит, - они, в глазах робкого человека из бывших, были такие же пришлые и чужие, как и те, что сейчас, с ишаком и верблюдом.

Это вам только кажется, что Ахмед и Сулейман – это пожар, тайфун, смерч, а Клава с Нюрой – сентиментальные тени со старого фото. Щас, догнали и еще посентиментальничали: эти круглые лица и трудовые руки загнали бы вас за Можай ничуть не хуже, чем иные джигиты, да пожалуй и лучше, потому как догадались бы сообщить по известному адресу, что вы, дядя, - шпион, ведь вы все что-то пишете, пишете по ночам, небось, донесения Троцкому в евойный злодейский центр? К счастью для вас, у джигитов, даже если они заменят Троцкого на Березовского, такие заявления по тому же самому адресу уже не примут.

Но дело не в этом. Дело в том, что двор умер.

Канава высохла, дом снесли, трамвай, куда не влезешь, сняли, могильный камень раскололся и надпись почти что стерлась, Лазарь Моисеевич, проживший, что твой Мафусаил, отправился рыть метро на совсем уж немыслимую глубину, Клава с Нюрой сидят в «Шопарде» и продают бриллиант Миньке Бычку, удачно перечислившему казенные деньги на процветание кавказских курортов, и еще совсем немножко – куда-то на Джерси и Гернси. И никто, ну совсем никто во всей Марьиной Роще не носит кепки с платками, правда, шапочки и платки есть у некоторых… как бы их политкорректно назвать.. да только ведь и они когда-нибудь перестанут.  

Община – по первости упрямо сопротивляющаяся движению времени, хулиганская, пьяная, вопящая о «традициях» и «морали», - неизбежно распадается под воздействием больших городов и больших возможностей, денег, моды, манких теней заграницы, а там и образование, а там и плюнь дяде-мракобесу в бороду, а там и разврат, ну конечно, разврат – без него никуда в деле затянувшегося прощания с «уважением» и «культурой предков».

И русская община – примерно с тридцатых до семидесятых, что хорошо видно у Трифонова, - этот путь прошла и исчезла. Пусть не вся, не во всем, и достаточно еще подозрительных закоулков, где будут вам и семечки, и ножички, и «мораль» - но кое-что очень существенное переменилось раз и навсегда. Вот элементарный пример: для современного русского человека, даже самого простодушного, девушка в лифчике и трусах – это именно девушка в лифчике и трусах, а не эй ты, почем дашь, вы ведь все проститутки, че морду кривишь и т.п. Полуголая женщина затрудняет ему дыхание, но сам факт того, что она растелешилась - не является больше убедительной причиной для изнасилования, не служит поводом для блатных монологов об упадке нравов. Это – теперь жанр джигитский.

Так что Минька Бычок за последние семьдесят лет ушел сравнительно далеко в сторону цивилизации и прогресса.

Но джигиты – я знаю, как это наивно, как уязвимо это прозвучит, но и все же, - джигиты его догонят.         

Или, как предсказывал по схожему поводу Иосиф Бродский: «видно, пора и вам, абрекам и хазбулатам,/ как следует разложиться, проститься с родным халатом,/ выйти из сакли, приобрести валюту,/ чтоб жизнь в разреженном воздухе с близостью к абсолюту/разбавить изрядной порцией бледнолицых/ в тоже многоэтажных, полных огня столицах,/ где можно сесть в мерседес и на ровном месте/ забыть мгновенно о кровной мести».

Да, здесь и сейчас, видя все то, что нам видно, кажется, что национально обостренные правы, и средневековое (как об этом принято сварливо говорить) нашествие сожрет, того гляди, и Европу, и бедную нашу родину, и ножичков на всех хватит, так что здравствуй, чернозверь, идущие на смерть приветствуют тебя – или, может, позвать соратников, собрать народный сход, мы же русские, а ты давай с ишаком…

Ну уж нет. Обостренные правы только в том смысле, что нашествие имеет место. Но оно состоялось вовсе не для того, чтоб утянуть всех вокруг в бесконечное средневековье, но, напротив, из-за того, что сами шествующие мучительно трудно со своим средневековьем прощаются, отдирают его от себя, чтобы, по слову гения, как следует разложиться, чтобы в их собственной Марьиной роще, где пока что все проще, - однажды жизнь стала сложней.

 

4.

Но только есть одна подробность – так, мелочь, знаете ли, - которая меня слегка сбивает.

А что, если б я не сидел дома с поминутно падающим интернетом, а был тем корреспондентом на кладбище, а то и просто каким-нибудь праздным и любопытствующим, как я сам, дураком, что снимает на телефон и гроб с куклой, и глину, и яму, - смог бы я, упираясь глазами в эту тусклую мать, - не кричащую, крашеную в серо-буро-малиновый, - развернуть перед ней свою бодрую оптимистическую теорию?

Вот ваш сын. Он то ли дрался, то ли не дрался, то ли нападал, то ли убегал, то ли праздновал победу коней над мясом, то ли молча стоял на остановке и не давал закурить. Это неважно. В любом случае, стараниями ГУП «Ритуал» он теперь густо загримирован и не сотрудничает со следствием, которое – ам! – поймало на лету котлету и поехало на нее покупать бриллиант. Ничего, это частности; исторический процесс – это когда заново понаехавший Дерюгинский переулок не спеша снимает шапочку, теряет ножик и устремляется за прогрессом, ну а вам – просто не повезло, в вашем случае так получилось, что он ничего еще не снимал, не терял, никуда еще не устремлялся, а так только, отдыхал себе на остановке и рассказывал, что Кавказ – сила. Он сила, вы – слабость, так надо, ведь цивилизация к тому и сводится, что человек разлагается и слабеет, забывает, что сейчас зайдут сзади и начнут учить уважению и вере предков, и в результате в его вконтактике останется сто пятнадцать фоточек, а сто шестнадцатой, в обнимку с восковой фигурой Сталлоне, там уже не окажется. Зато лет через семьдесят все будет в ажуре – и внуки тех, кто хотел закурить, вежливо выпроводят последнего курильщика из последнего невегетарианского ресторана. Иронизируя по его поводу на латыни. И не здесь, а где-нибудь во Флоренции. Это очень хорошо, что вы совсем не кричите.

А сеть падает, и последние тридцать секунд все никак не скачаются, и девушки с управления тянут руки над горой глины и роняют глину в яму, тянут руки над ямой и не уходят, замирают над ней до возобновления связи с провайдером, до исчезновения Марьиной Рощи, до Страшного Суда.   

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Доллар упал до двухлетнего минимума
    Американская валюта падает на оптимизме, вызванном новостями о вакцине, и ожиданиях дальнейшего ослабления монетарной политики в США
  2. Шины покатились вниз
    Пандемия больно ударила по российскому рынку автомобильных шин. Доли российских производителей снижаются под натиском дешевого китайского импорта. Для выживания нашим игрокам надо осваивать новые технологии и пересматривать стратегию маркетинга
  3. Путин поставил многих перед нелегким выбором
    Государственные служащие вплоть до уровня муниципалитетов и некрупных должностей в ряде ведомств, имеющие паспорта других государств либо виды на жительство там, должны будут отказаться либо от второго гражданства, либо от работы в органах власти в России
Реклама