Думские выборы-2011

Москва, 20.09.2011
Политический фон предвыборных кампаний и особенности предстоящих выборов. Как стоит национальный вопрос в предвыборных программах партий? Какой будет кампания по выборам в Государственную думу? Чем будут отличаться предвыборные платформы партий? Почему партии обходят вниманием острые и обсуждаемые в обществе национальную и образовательную проблемы? Об этом и многом другом Александр Привалов беседовал в программе «Угол зрения» с президентом Института национальной стратегии Михаилом Ремизовым.

– Здравствуйте, господа. Началась избирательная кампания. Она началась и формально, и неформально. Прошли первые съезды, первые скандалы. О том, что нам ждать от дальнейших недель и месяцев кампании, мы сегодня говорим с политологом, президентом Института национальной стратегии Михаилом Ремизовым. Здравствуйте, Михаил Витальевич.

– Здравствуйте.

– Как вы полагаете, о чем будет разговор? Какие мысли будут в кампании? О чем будут разговаривать?

– Да я боюсь, что мысли будут у всех практически одни и те же. И у власти, и у оппозиции. Борьба с коррупцией – раз. Лютая, совершенно нечеловеческая.

– Нет-нет-нет, будем честны тогда. Разговоры о борьбе с коррупцией.

– Да. Мы это и имеем в виду. Два – это, условно говоря, блок социальных вопросов: снижение тарифов ЖКХ…

– Снижение? Прекращение роста. Ну, хорошо.

– Прекращение роста тарифов ЖКХ. Но обещать могут и снижение, вот, например, эсеры. Значит, социальный блок. Дальше некие разговоры на тему демократизации, но это уже, наверное, не все. Это «Яблоко», «Справедливая Россия», совершенно очевидно, будут вести этот разговор. И вся оппозиция –  борьба с монополией.

– Монополия в смысле «Единая Россия»?

– С монополией «Единой России».

– А скажите, пожалуйста, у меня возник совершенно неприличный вопрос. Вот на прошлой неделе после этого цирка с конями вокруг «Правого дела» у меня возник вопрос: а зачем туда идти на эти выборы? Я вас спрашиваю не как политолога (потом как политолога спрошу), как живого человека – вы живой человек, я живой человек – что мы там забыли? Я понимаю, что там хотят партии – каждая партия я примерно понимаю, что она хочет. Конституционное большинство, достойное представительство – их цели понятны. Мы там что хотим? Что должны мы там делать? Тем более если, как вы говорите, все говорят одно и то же.

– В принципе мотив, для того чтобы пойти на выборы, может быть рациональным – то есть это некий пакт, некий общественный лоббизм. То есть имеется группа интересов, которая заинтересовывает широкие социальные слои, и они вступают в такую публичную борьбу. У нас этого, в общем-то, нет. Потому что мы не можем четко сегментировать партии: вот эта партия представляет интересы пенсионеров, эта партия – интересы среднего класса и т. д.

– Михаил Витальевич, вы уже начали с того, что все будут говорить одно и то же…

– Все будут говорить одно и то же. Значит, дальше есть эмоциональная модель голосования, то есть модель самовыражения, когда сама кампания формирует у избирателя, у наблюдателя, у зрителя этого шоу желание что-то сказать. Чаще всего желание сказать «нет». Чаще всего, как правило. Да? И получится или нет, зависит собственно от сценария кампании. И многие, несомненно, несколько политических сил – «Справедливая Россия», «Яблоко», например, – могут попытаться стать этой партией «нет».

– Это на самом деле понятное желание, просто на этом поле есть лидеры все-таки. КПРФ-то…

– Да, КПРФ, конечно. КПРФ тоже это партия «нет», просто с нишевым таким уклоном. Поэтому вот это самовыражение, да…

– Значит, если у человека нет страсти к такого рода самовыражению, он просто просидит дома?

– Конечно.

– Как вы предполагаете, будет явка соответствовать прошлому разу четырехлетней давности? Или она будет меньше?

– Я думаю, что будет примерно то же самое. Просто, по крайней мере, я не вижу оснований для серьезных отклонений в ту или другую сторону.

– На мой взгляд, сам этот скандал с «Правым делом» – серьезное отклонение, и вот за этих или за таких же мы должны идти голосовать?

– Ну, а в 2008 году, вспомните…

– А-а, очень хорошо. Это уже забылось, а это-то вот оно.

– Нет, все равно выборы проходили под знаком голосования «за» или «против» плана Путина, в отношении которого никто ничего не знал, кроме нескольких утверждений.

– Да, было такое. Да.

– Поэтому я не могу сказать, что тогда тоже мотивация голосования была сильной. Кроме того, не забудем, что тогда у всех было ощущение, что победа Путина и «Единой России» предрешена полностью, поэтому как у противников, так и у сторонников было маловато мотивации. И сейчас ее не то чтобы сильно прибавилось. Поэтому я и не вижу больших различий со сценарием 2007 года. Если, конечно, в кампанию не введут какие-то новые элементы. Но…

– Но новые элементы вводить никто не хочет. Например, некоторые новые элементы вводить прямо запрещено. Прямо запрещено вводить в какой бы то ни было форме национальный вопрос, что, на мой взгляд, безумие.

– А почему его тогда по телевизору сейчас стали обсуждать так активно?

– Не могу вам сказать. Позволю себе просто вам рассказать, что было. Идет сейчас процесс по поводу Манежной площади прошлогодней. И вот значит, экспертов привлекли. И эксперты установили, что фраза «я русский человек», приписываемая одному из фигурантов дела, не содержит психологического воздействия и является нейтральной. Страна, в которой за фразу «я русский», «я татарин», «я еврей»…

– Могут начать судебное преследование…

– …это вообще что? Это как? Значит, оттого что теперь какие-то телевизионные деятели начали разговаривать, ничего не поменялось. Никто в программах национальный вопрос не трогает. Вы считаете это разумно?

– Ну, кроме ЛДПР. А ЛДПР, собственно, была и остается партией, которую этот вопрос трогает. Но которая разыгрывает этот вопрос примерно в таком же ключе, как, я не знаю, донецкие кандидаты на украинских выборах тоже используют русский вопрос. То есть они говорят о нем на выборах и полностью забывают после окончания выборов. Кстати говоря, я опасаюсь того, что если русский вопрос выйдет за территорию ЛДПР и станет достоянием более респектабельных и влиятельных политических партий, может получиться, что его в российской политике ждет та же судьба, что и в украинской политике. О нем будут очень много говорить на выборах и полностью забывать в межвыборный период, не извлекая никаких практических следствий. Эта проблема существует. Кроме того, не будем забывать, что ЛДПР все-таки это партия, грубо говоря, партия низов. А умеренный национализм готова разделить существенная часть интеллигенции среднего класса. То есть, условно говоря, те люди, которые голосовали за «Родину», положим, да? Все-таки «Родина», ее избиратель был в существенной степени представителем интеллигенции среднего класса.

– Видите, какое дело, если национальный вопрос то ли вообще не проникает в кампанию, то ли проникает на уровне растяжки над головой Жириновского, это существенным образом отличается от реальной повестки дня, стоящей перед страной. Потому что я понимаю, что президент озабочен отсутствием нации, но я не очень понимаю, почему президент призывает конструировать нацию, не обращая внимания на то, что есть, что возродить в этом смысле. Вот, статья, которую вы недавно опубликовали в «Эксперте», где вы прямо противопоставляете возможность построения, на ваш взгляд, невысокую возможность, российской нации, возможность восстановления русской нации, – это реальный вопрос. Им, по-видимому, действительно, озабочено много народу в стране. Как получается, что тематика выборов не захватывает то, чем волнуются люди?

– Я бы сказал, что тема национальной самоидентификации как таковая не является самой удачной темой именно для выборов. Она является очень важной темой, возможно, от которой зависит само существование нашего государства в истории, по крайней мере, в долгосрочном плане.

– Даже не в долгосрочном.

– Даже в среднесрочном, да. Но если говорить о выборах, то там гораздо разумнее понимать национальный вопрос не как вопрос о самоидентификации, как вопрос о выражении возгонки национальной идентичности или ее формировании, а как вопрос о поиске точек пересечения этой самой национальной идентичности с набором конкретных практических проблем. Ну, начиная от миграционной политики, заканчивая образовательной политикой.

– Абсолютно точно.

– Вот там, где находим эти точки пересечения, – это тема для выборов. Это тема для пакта между широкими группами населения и политическими партиями. Поэтому я бы и рассматривал как, скорее, нежелательный даже такой сценарий обсуждения русского вопроса на выборах, при котором мы тысячу раз произнесем слово «русские» и разойдемся ни с чем.

– А в таком виде никакого обсуждения получиться не может, тут нечего обсуждать.

– Нечего обсуждать, да.

– Один говорит «белое», другой «круглое». Хорошо.

– А я уже видел несколько сценариев такого рода обсуждения на наших политических ток-шоу. На мой взгляд, там все происходит примерно так. И поэтому если спроецировать механически такой стиль обсуждения русского вопроса на политическую кампанию, то мы тысячу раз произнесем слово «халва», но у нас во рту от этого станет горше, а не слаще, потому что мы будем разочарованы.

– Понимаю вас. Но тут есть еще ведь… просто спектр вопросов, которые, действительно, интересуют публику, и спектр вопросов, которые предлагаются к разговору, не совпадают.

– Не совпадают, да.

– Вы упомянули (что очень характерно, в придаточном предложении) образование. То, что происходит с образованием, интересует (я этим вопросом занимаюсь последний год) на самом деле всех. За редчайшим исключением: пропади оно пропадом, мне все это неинтересно. Вообще-то интересует всех. Та модернизация образования, которая идет уже десять лет, достала подавляющее большинство населения. Но эта тема тоже не обсуждается. Почему?

– А вот здесь, мне кажется, очень ощутим дефицит парламентской и политической культуры собственно политических игроков. Потому что здесь нет таких табу, как в случае с национальным вопросом. Ну, в конце концов, президент на встрече с лидерами партий не говорит, что давайте не будем разжигать страсти вокруг образования, да? К счастью.

– Пока не сказал, да.

– Хотя он и заявляет себя последовательным сторонником ЕГЭ при всех оговорках, но это зона допустимой и даже предполагаемой полемики. Почему ее не ведется? То есть вроде бы ведется, но все-таки она не становится серьезной политической темой. На мой взгляд, просто, скорее, первая причина – это крайне ограниченное влияние парламента как института вообще на формирование образовательной политики.

– Это правда. Я почему вас и спрашивал несколько минут назад, зачем ходить на эти выборы, потому что, в общем, кто-то понимает (или ему кажется, что понимает), а кто-то чувствует, что это дело-то не влиятельное.

– Да. Это правда.

– Выбрали и выбрали. Не выбрали – не выбрали. Поэтому, может быть, речь не о том, что это именно парламентские выборы, а о том, что это повод для дискуссий, повод для полемики, и он не используется, этот повод, он пропускается. В этот раз мы не полемизируем. А в какой полемизируем? А где полемизировать о том же образовании, если не полемизировать сейчас?

– Я, кстати, должен сказать, что, отталкиваясь от той же темы образования и других аналогичных вопросов…

– Да-да-да.

– …что слабым звеном нашей политсистемы в смысле качества представительства зачастую оказываются партии системной оппозиции. То есть те партии, у которых в принципе есть карты на руках, для того чтобы жестко и предметно оппонировать по таким вопросам, вот, по проводимым реформам о доминирующей политической силе. И они эти карты не разыгрывают полноценно.

– Кто им мешает? Что им мешает? Ведь вы справедливо замечали, что по крайней мере открытых запретов точно нет.  Я так полагаю, что и тайных запретов тоже нет.

– Конечно.

– Так, а что?

– А кто мешает Зюганову обновлять КПРФ? Я не знаю, кто мешает ему обновлять КПРФ.

– Видите ли, обновление или необновление КПРФ – это дело между Зюгановым и его соратниками, меня оно абсолютно не интересует.

– А это явления одного же порядка, на мой взгляд. То есть то, что мешает ему обновлять КПРФ, и то, что заставляет его изгонять всех ярких лидеров из орбиты КПРФ, эта же причина влияет и на отсутствие такой жесткой предметной повестки у партии на парламентских выборах. Хотя все-таки главная причина, еще раз повторю, – это низкое влияние института парламента на все эти реформы. Потому что когда важнейшие законопроекты просто штампуются и потом переголосовываются…

– Ну, уж тут, Михаил Витальевич, я должен заступиться за наше устройство власти – вот, сам от себя не ожидал. Потому что как раз закон об образовании, который и зафиксирует десятилетнюю модернизацию и проложит остальные рельсы, он уж год якобы широко обсуждается. Почему же нет-то? Давай, полемизируй.

– И он обсуждается. Но есть отклик на обсуждение в административном плане? Кстати, может быть, он будет, потому что в принципе…

– Думаю, что нет. Потому что там все устроено стандартным образом, там подводить итоги обсуждения будут разработчики.

– Подводить итоги обсуждения будут разработчики. В этом проблема. А когда мы говорим о влиянии парламента на законодательные процессы, мы говорим все-таки о неких принудительных формах политического влияния, да? Когда можно проголосовать, а можно не проголосовать. И, условно говоря, если бы в той же «Единой России» дали возможность индивидуального голосования по таким законопроектам и вообще была бы культура этого самого индивидуального голосования, то еще неизвестно, как проголосовали бы наши друзья-единороссы, которые будут думать о том, что потом им отчитываться перед теми избирателями, которые по региональным спискам за них голосовали.

– Михаил Витальевич, вы уже сами заговорили о единороссах. Я видел, недавно опубликовали статью в соавторстве с господином Межуевым, где излагаете не вполне традиционный взгляд на единороссов. Они у вас получаются чуть-чуть не жертвы режима. Как это так, расскажите нам, пожалуйста.

– Да, это такой секрет Полишинеля, на мой взгляд, нашей политической системы. На мой взгляд, «Единая Россия» уже достаточно долгое время играет роль своего рода козла отпущения политической системы, который является носителем, ответственным за все ее грехи, но при этом не имеет непосредственного влияния на социально-экономический курс. И мы видим, кстати, это своими глазами. Мы видим, что единороссы могут годами ругать, критиковать Кудрина, Фурсенко…

– Левитина, Голикову и так далее, и так далее.

– И далее по списку. Да. То есть правящая партия (ее так стал называть президент) не формирует кабинет и не влияет критическим образом на его политику. Безусловно, есть точка, где «Единая Россия» и правительство сходятся. Эта точка – Владимир Владимирович Путин. Но он един в двух ипостасях, которые не сливаются зачастую, – глава исполнительной власти и…

– У меня такое ощущение, что я присутствую где-то в семинарии. Раздельное неслияние.

– Там много схоластики.

– Да-да-да.

– Потому что, действительно, ведь надо объяснять, почему лидер партии не является ее членом, например. Это тоже непросто…

– Это совершенно не надо объяснять. У моего любимого Лескова есть большой чудесный рассказ «Некрещеный поп». Это бывает.

– Ну вот, это сложная схоластическая проблема. Но, тем не менее, влияние «Единой России» на реальный социально-экономический курс, на международный курс, на какой угодно не стоит преувеличивать. Оно невелико. И даже если мы говорим о влиятельных партийцах. Поэтому… А это, в свою очередь, отсылает к проблеме, знаете, к проблеме гораздо более серьезной. Ведь «Единая Россия» у нас – это партия большинства, и получается, что то большинство, которое она собирает на выборах, она собирает не для того, чтобы его эффективно представить, а для того, чтобы заблокировать представительство большинства. Вот так получается, я не знаю, есть ли у кого такой злостный мотив. То есть для того чтобы ограничить реальную правительственную политику от влияния большинства на эту правительственную политику. И в этом отношении, на мой взгляд, как ни парадоксально, она продолжает ту политику сдерживания большинства, которая у нас в Российской Федерации происходит начиная с 1990-х годов. Потому что начиная с 1990-х годов, когда формировалась конструкция этого государства Российская Федерация, элиты этого государства сочли, что большинство реакционное, большинство опасное, и надо держать его подальше от реальной политики. Любыми способами, разными способами – от расстрела парламента до эффективных политтехнологий, то есть 1993, 1996 годы. И, конечно, в нулевые годы с большинством обращались гораздо лучше – его не обижали, его не унижали, – но его также держали в изоляции от влияния на реальную экономическую политику. И, к сожалению, доминирующая партия остается механизмом такой изоляции.

– Михаил Витальевич, как вам кажется – вам, вашему соавтору, Институту национальной стратегии, который вы представляете, – насколько это устойчивая система, когда некое, вслух не называемое, неизвестно как формируемое меньшинство определяет политику, а политические механизмы открыты, только обеспечивают сохранность этой политики? Вот такая структура, насколько она устойчива?

– Вот когда открыты, с одной стороны, а с другой стороны, вроде как закрыты – это, как правило, неустойчиво.

– Ну, так прошло-то почти двадцать лет.

– Тем не менее. Давайте вспомним нынешние проблемы в Сирии. Там Башар Асад, он принадлежит к какой-то секте меньшинства…

– Ну почему секте? Там не секта.

– Ну, условно говоря, она… некая алавита, называют именно так. При этом он, с одной стороны, и не закатывает всех в каток, как Саддам Хусейн, но, с другой стороны, и не готов к реальной демократической политике. Это сложная ситуация. Наша система, конечно, гораздо более гибкая. Гораздо более гибкая. И, в общем, я должен сказать, что ее и в 1990-е годы, и в нулевые выстраивали в существенной степени профессионалы политического управления. Поэтому на этих профессионалах все и держится, на этих профессионалах политического управления. Но это, вы знаете, устойчивость стула, кресла власти, которое стоит на неком постаменте. Я уверен, что кресло власти будет стоять долго, а вот в том, что пол не провалится, я не уверен.

– Так вот, видите, какое дело, с полом-то, на который воздействует масса факторов, не находящихся в распоряжении мастеров политического управления, дело хуже, и, соответственно, помимо того что надо как-то реагировать на движение пола, надо как-то менять референтную базу. Если у вас одни и те же эксперты (иногда пофамильно одни и те же, чаще по идеям одни и те же) в течение двадцати лет в меняющемся мире контролируют разработку политики – это, наверное, не совсем правильно. Тут есть какие-то варианты? Вот, скажем, для разработки модернизированной «Стратегии-2020» призваны те же самые люди, дословно те же самые люди, которые…

– Которые и в 1990-е это делали, и в нулевые.

– Это разумно? А если неразумно, то как на это повлиять?

– Это неразумно совершенно очевидно, и… ну просто потому, что, действительно, осуществлять ревизию должны те, кто эту политику формировал.

– Видите, это же и в мелочах, и в большом. Значит, закон о полиции писали и подводили итоги обсуждения сами будущие полицейские – милицейские генералы, закон об образовании писали и будут подводить итоги обсуждения Министерство образования, закон о здравоохранении… То есть люди сами управляют, сами оценивают результаты своего управления, сами контролируют, как им советуют изменять свое управление. Это же дурная бесконечность.

– Это дурная бесконечность, но… как сказать… Вы знаете, врываются какие-то общественные группы, группы давления в эти темы…

– Пример?

– Вот вы, например, много пишете по теме закона об образовании…

– Нашли группу давления.

– Вы эксперт.

– Михаил Витальевич, несерьезно. Более серьезный пример, пожалуйста. Более заметный.

– Более заметный пример. У нас появились, не знаю, яркие антикоррупционеры, которые теперь подвергли ревизии законопроект о ФКС (о Федеральной контрактной системе – прим. «Эксперт-ТВ»).

– Это вы про Навального, что ли?

– Про Навального. Да.

– Ну, да.

– Я не говорю, что это очень эффективно, но может, скажем так, сделать…

– Это хорошо, что вы говорите, что очень эффективно, иначе наши уважаемые зрители потеряли бы доверие...

– Потеряли бы доверие, совершенно верно. Но это то, что делает систему более отзывчивой, отзывчивой к раздражениям. И вообще, нынешняя система политическая, система управления политического, она имеет довольно низкий порог чувствительности, то есть она влияет в том числе на небольшие раздражения, она хочет слышать… Президент выступал в Ярославле, он говорит: государство должно слышать общество, значит, оно должно следовать за его трендами и так далее, и так далее

– Должно слышать и слышит – это не совсем одно и то же.

– Абсолютно верно. Да. То есть стремление к этому есть, но оно станет чем-то серьезным и вызывающим доверие у наших зрителей и слушателей, на мой взгляд, только тогда, когда будет облачено в институциональные формы. Вот, формы той же самой ответственной парламентской политики. При которой есть серьезные партии, и эти партии могут формировать исполнительную власть. Это возможно в рамках нынешней системы? Да, возможно.

– Это без сомнения возможно. Немножко усилий администрации президента, и та же самая фракция «Единой России» выдвинет тот самый состав правительства, который хотелось бы. Не так?

– Нет, на первой итерации будет именно так. Но давайте мы хотя бы сделаем…

– А! Как только по этой горке поехать, потом что-то такое начинает шевелиться.

– Ну, да. Да. Давайте мы сделаем так: пусть «Единая Россия» сформирует правительство и потом несет всю полноту ответственности на выборах за его работу.

– Так вы же нам только что рассказывали, что полноту ответственности оно и так несет. Вы же говорили пять минут назад, что они, собственно, главные ответчики за все, что происходит.

– Я согласен, единороссы несут полноту ответственности вот в этом стакане воды, где устраиваются бури: в Рунете, немного в прессе, уже не на телевидении и совсем не на выборах. А пусть они несут ответственность на выборах. Пусть они станут более влиятельными, но пусть они войдут в зону риска.

– Понимаю вас. Но это в любом случае может оказать сколько-нибудь заметное влияние, ну, как минимум через два цикла.

– Через два, через один. Да.

– Ну, хорошо, через один. То есть не раньше, чем через шесть лет.

– Нет, мы просто сейчас говорим об этом накануне, за два месяца до выборов.

– Сейчас-то эта кампания уже сыграна, чего там.

– Эта кампания практически сыграна, поэтому, конечно, если мы говорим об институциональных трансформациях, то мы можем рассчитывать на то, что они будут иметь какой-то эффект как минимум на следующих выборах.

– А вы полагаете, что, например, эта идея, которую не вы один предлагаете, – она, в общем, довольно широко предлагается в экспертном, в пишущем сообществе – идея насчет ответственности фракции, она будет реализовываться в ближайшем созыве Думы? Это же вопрос законодателя – законодатель как напишет, так и будет.

– Ответственности исполнительной власти перед правительством? Или вы…

– Ответственности парламентской фракции за выдвигаемое им правительство.

– А! Вы знаете, движения какие-то в эту сторону есть. Например, мы увидим некие вариации на тему парламентского правительства. То есть… я не знаю, если Шувалов, и Зубков, и Сечин идут в какие-то региональные списки, то, я уверен, совсем не потому, что они являются сверхпопулярными политиками, которые вытянут на себе региональную избирательную кампанию ЕР, да? И даже не потому, что они держатели административного ресурса в соответствующих регионах, что, в общем, скорее всего, не так. И даже не потому, что они подхлестнут губернатора работать эффективнее. А потому, что по итогам нам скажут: вот, смотрите, правительство, которое мы формируем, – это правительство парламентского большинства.

– В этом есть логика. Но это потом надо, как вы и не только вы, а многие господа из либерального лобби, любят говорить об институционализме. Это надо институционализировать.

– Да. Да.

– И это, скорее всего, в ближайшее время делаться не будет?

– Не знаю. Я считаю, что следующий период – это окно возможностей для того, чтобы это сделать. Это может быть сделано.

– Хорошо. И в последнюю оставшуюся нам минуту я задам вам совсем бестактный вопрос: скажите, пожалуйста, какая-нибудь новость будет в кампании, что-нибудь новое мы услышим, чего раньше не слышали?

– Спросили. Уверен, что услышим, потому что я верю в непредсказуемость истории. Но ничего большего я, к сожалению, вам сказать не могу.

– От кого – от ЕР или от кого-то еще?

– По крайней мере, я надеюсь, что новость, о которой мы говорим, – это не новость о том, кто пойдет в 2012 году.

– О, нет!

– Да? Потому что давайте зафиксируем, что есть вещи поважнее, значит, проблемы 2012 года. Вот, хотелось бы услышать какую-то новость по одной из таких проблем, которая важна для нашего будущего, а не только для гадателей фамилии будущего президента.

– Да, в общем, в проблемах власти самое малоинтересное, хотя самое обсуждаемое – это проблема устройства самой власти. Содержание властвования важней, а мы про него что-то очень мало слышим. Всего доброго.

У партнеров




    Мы хотим быть доступными для наших покупателей

    «Камский кабель» запустил франшизу розничных магазинов кабельно-проводниковой и электротехнической продукции

    «Ни один банк не знает лучше нас, как работать с АПК»

    «На текущий момент АПК демонстрирует рентабельность по EBITDA двадцать процентов и выше — например, производство мяса бройлеров дает двадцать процентов, а в растениеводстве и свиноводстве производители получают около тридцати процентов», — говорит первый заместитель председателя правления Россельхозбанка (РСХБ) Ирина Жачкина

    Столица офсетных контрактов

    Новый инструмент промышленной политики — офсетные контракты — помогает Москве снизить расходы на госзакупки и локализовать стратегически важное производство

    Скованные одной цепью

    Власть и бизнес сотрудничают для достижения целей нацпроекта «Экология»

    Сергей Кумов: «“Техпрорыв” уже позволил исключить из добычи и переработки миллионы тонн пустой породы»

    Одно из стратегических направлений развития ПАО ГМК «Норильский никель» — модернизация производства и соответствие современным мировым стандартам. В 2020 году «Норникель» переходит ко второму этапу «Технологического прорыва» — программы повышения операционной эффективности, стартовавшей в 2015 году
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Вопрос с поставками газа становится в Европе все острее
      Трубопровод Eugal, который продолжит «Северный поток — 2» по Европе, скорее всего будет введен в строй до окончания строительства самого «потока»
    2. «СЛЕДСТВИЕ ОДНОЙ ПЛАСТИНКИ»
      4 декабря 2019, Основная сцена театра «Новая опера» к 120-летию со дня рождения Марии Юдиной
    3. У американцев осталась в запасе еще одна мера против «Северного потока — 2»
      В конгресс США поступило 12 законопроектов о санкциях против России. Их обсуждение на уровне сенатского комитета назначено на 20 ноября. Аналитики скептически настроены в отношении перспектив этих инициатив, но называют одну, которая может еще раз осложнить строительство многострадального российского газопровода
    Реклама