Она не слышит

Дмитрий Ольшанский
13 октября 2011, 12:42

О вечном правлении одного императора

Всем хороша моя жилплощадь, но – есть одно мелкое «но». Каждое утро, примерно в десять часов, старушка этажом выше врубает на полную телевизор. Я не слышу всего - но я слышу достаточно.

Хырбыркырбыр прямые инвестиции в регион, - неразборчиво, но как-то ласково говорит мне потолок. Дыркырпырпыр а вот и не угадали, - огорчает меня потолок. Нырбырмырмыр новые квартиры уже в этом году, - это он меня тут же и утешает.

Но мне не нужна новая квартира. Мне хотелось бы еще поспать в этой. Но спать не дают – вредная старушка, не иначе как бывший отличник боевой и политической подготовки, день за днем запихивает мне в уши свой уголок агитатора и пропагандиста, и даже не думает остановиться и провести утро в блаженной неге и философских размышлениях, например. Знай себе звук прибавляет.

Сначала я пробовал закрывать окна. Не помогло. Тогда я наглухо запер балкон, покончил с открытыми форточками – и тридцатиградусным летом, в пору липкую, в комнате и без того непродувной, я сидел и потел, вытирая лицо полотенцем. Сидел, а не спал, потому что «дырпырнырныр распорядился повысить минимальный размер оплаты труда» шел по-прежнему сквозь потолок, а не с улицы. Моя версия, что он идет с улицы, была лживой попыткой самоуспокоения, ведь пытаться хоть что-нибудь в доме закрыть, забить, заколотить, лишь бы только не слышать – по определению проще, чем признаваться себе, что вот этот «хырхыр мы идем к избирателю с четкой программой кырбыр» - он уже никуда не уйдет, он отныне и навсегда здесь, он навеки пришел поселиться.

После этого я перешел к дипломатическому зондажу.

Дело в том, что другая моя соседка – отнюдь не старушка, скорее, дама в возрасте золотой осени, как сказали бы на сайте знакомств, назовем ее Мирра Львовна, - полюбила меня за интеллигентность и была очень добра ко мне, то одалживая стремянку, то задерживаясь в коридоре - обсудить со мной похороны Сталина и переводы Флобера. Я решил позвонить ей, пожаловаться на злую старуху. Если есть в мире совесть, нравственность и благородство, то все они соединились, чтобы произвести Мирру Львовну.

Вы не верите? – ах, вы, наверное, сталинист.

- Здравствуйте, Дима, слушаю вас внимательно, - сказала совесть и нравственность так, что я сразу весь подтянулся, встал с трубкой и только что честь не отдал.

- Меня очень мучает та, которая живет сверху, - начал я причитать. – У нее телевизор. У нее - «хырдырдыр политическая стабильность – основа благосостояния граждан пырпыр не позволим раскачивать мырмырмыр». Каждый день. Очень громко. Мне плохо, я спать не могу, Мирра Львовна. Мне – очень плохо.

Трубка тревожно молчала. Наконец, совесть заговорила – но с первых же слов стало ясно, что мне надеяться не на что.

- Простите, Дима, но я боюсь, что ничем не могу вам помочь в данном случае. Видите ли… она трудная женщина. Буду с вами откровенна: когда-то она работала… в органах, скажем так. Еще тогда она держала весь наш дом в страхе. Нет, я, конечно, умею с ней ладить – я одна. Ведь она никому не доверяет, а меня иногда слушает, тем более, что она постарела - и так, как раньше, уже не может, но все-таки… Учитывая ее прошлое, ее характер… Покорнейше прошу простить меня, но я бессильна.

Жара усиливалась. Стабильность крепла. Полотенце нехорошо пахло. Окна по-прежнему были заперты. Я сам был заперт, как в гетто, в этих бодрых телевизионных звуках, неумолимо валившихся на меня с потолка. Я не мог больше терпеть поддержку подавляющего большинства гыргыргыр.

Словом, я был уже готов идти и раскачивать мырмырмыр.

И я пошел. Я поднялся на этаж выше, нажал на кнопку звонка и приготовился протестовать. Но она ко мне не выходила.

- Немедленно прекратите! – репетировал я.

- Извините меня, пожалуйста, но, видите ли, если вас не затруднит, у меня к вам есть одна просьба, - репетировал я.

- Так жить нельзя! Я требую тишины! – репетировал я.

- Мне известно, где вы работали, но…

И тут она вышла.

Я не помню, как выглядела старушка. Не помню, была ли она в халате – или, может быть, в форме войск МГБ. Не помню, с чего я начал свои протесты – и как именно я отстаивал свое право на тишину по утрам. Помню только одно.

Как-то цепко и строго взглянув на меня, она сказала – сначала самой себе:

- Все равно ничего не слышу.

А потом мне:

- А ну иди отсюда!

Так сказала, что я вжал голову в плечи и поплелся вниз. Вошел в квартиру, быстро захлопнул дверь и немедленно обернулся, как будто она следовала за мной и должна была быть за плечом, вездесущая и бесшумная, мстительная и седая.

Телевизор наверху, кажется, стал еще громче. Я проиграл.

- Да чтоб ты сдохла! – крикнул я шепотом и погрозил потолку кулаком.

Но задумался. И - устыдился.

Я думал так: у меня ведь довольно большая комната. В этой комнате, в середине двадцатого века, - жили минимум четверо. Чаще всего родные (хоть и втайне ненавидевшие друг друга), иногда и чужие. А была ли у них возможность проснуться этаким медленным утром? – и в одиночестве, целая комната – и никого, никого, нет ни Зины, еле слинявшей от новой жизни в деревне и приводящей к себе за занавеску очень хорошего человека, но алкоголика, ни брата Пети, вечно голодного, бормочущего по ночам уравнения, нет Евдокии Михайловны – помните, той, что повесилась в 47-м, когда мужа отправили еще дальше, нет дяди Семена, любящего орать, что ногу он потерял на Халхин-Голе, когда всем в квартире известно, что ее отрезал трамвай на Трубной площади, нет кухонного лая, хлопанья сортирной дверью, храпа, пьяного мордобоя и подъема затемно, чтоб успеть занять очередь хотя бы пятидесятым, больше ста до того, как закончится хлеб, все равно не войдут. Им, всем им – если бы Господь изыскал способ уже сейчас, прежде конца времен, на минуту воссоздать их из пыли, земли и пустоты, - показать им меня, разомлевшего на даже и не скажу скольких метрах и недовольного кырбырбыр инвестициями в регион, показать, а потом объяснить: это – комната, где они мучались и умирали, вот так она будет выглядеть каким-то будущим утром, а ему – да, вот этому паразиту в кровати, - ему здесь плохо. Ему, знаете ли, шум мешает.

И я перестал сочинять их существование в этих стенах, и они пропали. Что хорошего я мог от них в ответ услышать - перед тем, как темнота вновь приняла их?

И я думал вот так: ну, допустим, старуха помрет. Ее телевизор таджики снесут на помойку или подарят другим таджикам, которые еще не получили в своей печальной, что твой дядя Семен, рабочей жизни прямых инвестиций. Форму войск МГБ с орденами, молью съеденную, отдадут правнуку, он назовет себя МС Beria и, нацепив ее, станет читать свободолюбивый рэп про мигалки. А в квартиру старухину – въедут другие. Например, пара с грудным ребенком, и ребенок будет кричать, кричать – лет, скажем, до восемнадцати. Неприятно? А если все та же пара, но без ребенка, и кричать будут они сами, но уже ночью, а вовсе не в десять утра? Тоже не нравится? Хорошо, обойдемся без пары. Над моим потолком – просто и без затей – поселятся алкоголики. Нет, не те поэтические натуры из бутылкофильского творчества каких-нибудь обаятельных литераторов, а – настоящие алкоголики. Зинины кавалеры. Те, чьими заботами потолок протечет – прямо на мою бедную голову с ее мелкими жалобами. Пригодятся ли мне тогда разговоры о сталинизме? И не вспомню ли я, подставляя тазы и ведра под этот мутный поток, мою добрую, древнюю старушку с ее, в сущности, безобидным «мы идем к избирателю с четкой программой хырхыр»? В этот светлый момент – какой будет моя жизненная программа? Должно быть, сырой и расплывчатой.

А еще я подумал: вот мой мир, а вот мир ее. У меня есть блаженная нега, Флобер, Мирра Львовна, интересные темы для разговора – все на свете не так, почему важно целый день спать, как мне плохо. Наконец, у меня есть интеллигентность, совесть, нравственность и благородство. Я могу – не поверите! - даже встать и куда-нибудь выйти из дома. А что есть у нее? Созданная вертикаль власти стала эффективным инструментом, реально обеспечивающим мырмырмыр? И ведь с этим она и живет день за днем, только с этим, и если мой мырмырмыр еще может чудесным образом преобразиться и в самый нежданный момент отменить всю тоску, всю дурную свою повторяемость и пустую мою тревогу, то ее мыр – неотменяем, как звук с потолка. Безнадежен, как избиратель. И кончится, как политическая стабильность с прямыми инвестициями в регион, - однажды и очень просто.

Пусть ее. Пусть шумит телевизор, и мне нет нужды даже раскачивать гыргыргыр, когда на моей стороне поддержка подавляющего большинства – но кого? Поддержка подавляющего большинства всего, и нечего клеветать на жилплощадь. Что там было, на том моем митинге у нее под дверью, - так жить нельзя? Так жить можно.

Но, если честно, тут есть еще один момент.

Я немного боюсь.

Вдруг однажды утром я проснусь в ватной, восхитительной тишине, и соберусь уже спать себе дальше, такой обрадованный, такой довольный, - как в дверь постучат. Требовательно и строго. И, едва я открою, в квартиру войдет она – разумеется, в форме войск МГБ, но румяная, молодая.

- Я все слышала, - скажет она. – Сопротивление бесполезно. Иди за мной, и чтоб ни шагу без моего приказа. Колыма – твой регион, а минимальный размер оплаты труда твоего – пайка.

- Гыргыргыр, - только и смогу я сказать в ответ. – Кыркыркыр.

И еще раз проснусь. И на меня повалится с потолка уже наизусть мною выученная агитация и пропаганда. И я наконец-то смирюсь?

А вот и не угадали.

Я опять начну жаловаться. Ведь это я ее слышу, а не она меня.

И пока это так – все еще не так страшно.