Кто охотится на детей?

Москва, 02.11.2011
Является ли волна дел по обвинению в педофилии политической кампанией? В чём причина роста числа преступлений на сексуальной почве? Насколько совершенна и развита правовая база ведения процессов по делам такого рода?

— Здравствуйте, господа. Газеты, а уж тем более интернет читать страшно. С одной стороны, педофилы просто с неба падают — их немыслимое количество, никогда даже никто не мог себе представить, что их может быть столько. С другой стороны, выясняется, что никакие они не педофилы, потому что всех их оклеветали. Вот эти две волны взаимных обвинений, которые захлестывают всякого, кто высовывается в информационное пространство, ну, автоматически порождают ощущение, что нашего брата дурят, но порождают и желание разобраться. Мы сегодня попробуем разобраться, у нас в студии специалист — член Общественной палаты, учредитель и председатель правления Межрегиональной правозащитной общественной организации «Сопротивление» Ольга Костина. Здравствуйте, Ольга Николаевна.

— Здравствуйте.

— Вот это было необходимо — вот такой дикий шум? Вот сейчас одновременно очень горячо, на страшных тонах обсуждаются сразу несколько педофильских дел — это вот само случилось так?

— Ну, я думаю, этот вопрос вам стоит задать коллегам по цеху, потому как…

— Коллеги разные.

— Я не говорю, что они плохие, что они одинаковые, я говорю о том, что наивные представления некоторых наших аналитиков о том, что это кампания, развернутая властью, не выдерживает никакой критики. Это кампания, развернутая СМИ.

— Но это кампания?

— Я считаю, что сейчас — да.

— Одна или две? Мне-то кажется, что две.

— Вы знаете как, давайте начнем вот с чего. Когда мы начинали входить все в эту тему обществом, когда мы действительно обнаружили, что у нас много каких-то таких преступлений, когда Следственный комитет сознался, что идет нарастание этого вида преступлений, то есть нет рычагов эффективной борьбы, мы все как один встали, и все общество кричало: повесить, оторвать, кастрировать, упаковать и так далее. Но в наших наивных представлениях, когда мы вот так себя ведем, педофилы — это, ну, как вам сказать, ну, это какие-то упыри бомжеватого вида, которые сидят, значит, в подворотне и ждут ребенка. Мы оказались не готовы к тому, что нам могут предъявить людей известных, приятных внешне, совершенно не замешанных ни в каких такого рода явлениях. И встанет вопрос, как определить — было или не было. Если ребенок, слава богу, не убит, не изнасилован (я имею в виду в физической форме), а с ним якобы производились или не производились какие-то действия. Сразу хочу оговориться, чтобы не было иллюзий, развратные действия с несовершеннолетним ребенком, особенно с малолетним ребенком, могут нанести ему психически травму такую, что он от нее не оправится всю жизнь.

— Ну, это, в общем, сколько-нибудь читающие люди это себе представляют. Тут проблем нет. Прежде чем пойдем дальше, скажите, пожалуйста, а как так могло быть: вот жили не тужили, вдруг труба, гроза. Вот господин Астахов рассказывает нам, что в 30 раз за несколько лет увеличилось количество ненасильственных преступлений с детьми. В 30 раз за несколько лет! Это или внезапное изменение психотипа населения державы, или это вранье.

— Я думаю, что слово «вранье» жестковатое, я думаю, что…

— Преувеличение.

— Да, я думаю, здесь есть и то и другое. С одной стороны, согласитесь, с момента, когда наша жизнь стала свободнее, как принято говорить, когда мы получили доступ к интернету (это прекрасно, кстати), когда мы получили возможности разного рода других развлечений и способов удовлетворить себя, то, конечно, мы столкнулись и с этой сетевой историей. Потому что педофильское лобби — это сетевая такая организация, очень, кстати, масштабная, и мы столкнулись с тем, что граждане ежедневно, даже по некоторым каналам телевизионным имеют возможность смотреть возбуждающие их программы. Они имеют возможность в открытом доступе найти детскую порнографию. Более того, сейчас уже появись учебники, где разъясняется, что педофилия — это совершенно вовсе даже не преступление, а это разновидность половой жизни, такая же, как, например, гомосексуализм; и только наше отсталое варварское общество может преследовать этих людей, и тех, кто их преследует, называют фашистами.

— Ольга Николаевна, я, конечно, никоим образом не опровергаю то, что вы сказали, наверное, есть и такие пропагандисты, и сякие пропагандисты, и Господь с ними…

— А по цифрам, извините, я вам…

— …но что действительно в десятки раз растет?!

— Да, по цифрам дело в том, что, ну, во-первых, многократно растет — это правда…

— Как это может быть? Ведь люди не меняются так быстро.

— А люди и не менялись, поменялись следственные органы. Люди не менялись. Понимаете в чем дело? Бдительность общества… раньше не сообщали, раньше они не брались за это, а сейчас мы их напугаем, они опять перестанут за это браться, потому что им уже страшно подходить к этим делам, потому что если ты подходишь не к водопроводчику, а к профессору вуза, то ты немедленно получишь объявление…

— То есть вы нам сейчас говорите, что не растет количество преступлений, а падает их латентность?

— Во-первых, падает их латентность, это правда. Во-вторых…

— То есть мы тут живем, ничего не знаем, а так всегда было?

— Всегда было по-разному, это волновое явление, и вам скажет любой криминалист, что в разное время от разных социальных и политических обстоятельств это зависит. То возрастает какой-то тип преступлений, то падает. Но хочу вам сказать, к слову, что у нас нет единой базы, единой статистики, у нас нет никакого органа, который бы собирал и изучал информацию, в частности, об этом виде преступлений.

— Ой, вот даже не говоря обо всей стране, вот даже за этим столом по скольким поводам я слышал, что у нас вообще нет статистики, у нас, по-моему…

— Ну, это медицинский фактор.

— Наверное, это правда. Но тут возникает же другая версия, которая тоже имеет основание в нашей отечественной истории: у нас же начальство. Когда начальство скажет бороться с хищением колосков, сразу выясняется, что все тащат колоски, когда бороться с самогоноварением, все сразу…

— Согласна с вами.

— У нас сейчас нет вот этого?

— Обращаю еще раз ваше внимание: когда ОК, мы согласились с тезисом, начальство сказало — боремся с педофилами, органы наши правоохранительные включились, вот обратите внимание, пока нам скармливали, в том числе через СМИ, очевидные случаи, где, не дай бог, погиб ребенок, где ребенок изнасилован, когда нам предоставляли людей с криминальным прошлым, которые это сделали, многие из них по УДО вышли, мы кричали «ура», мы кричали: давайте их кастрировать, давайте их вообще убивать. И все это прекрасно поддерживалось это начинание обществом, пока не обнаружилось, что, ну, скажу вам честно, до 40% этих видов преступлений происходит в семьях. А еще до 15% — это друзья семьи, за которыми не углядели родители. И когда мы вдруг обнаружили, что это не так просто и очевидно, как нам хотелось бы видеть, когда, вот ребенок изуродованный, вот упырь, вот все понятно, и следователи, в общем, тоже, пока все было понятно, чувствовали себя поспокойнее. И вот наконец мы подошли к ситуации, когда то лобби, которое мы так хотели увидеть, нам явилось в настоящее время.

— Имеется в виду педофильское лобби?

— Да. Я не считаю это педофильским, я считаю просто уголовным лобби.

— Ну, хорошо. Уголовное лобби.

— Только давайте не забывать, что за педофилией стоят не только отношения взрослого извращенца с ребенком, но и порноиндустрия, которая это применяет.

— Вы знаете, я вот слышу слова про порноиндустрию довольно часто, и я, честно говоря, никогда не слышал цифр. Это сколько? Это какой оборот?

— Вы знаете, тоже не скажу вам, сколько…

— Потому что если там те самые три с полтиной, то какая там особенно мафия?

— Нет, Господь с вами, какие там три с полтиной, если… в международном-то сообществе существуют просто специальные службы…

— Я не про это.

— …которые ловят.

— Может быть, где-то там чего-то такое — это действительно деньги. Тут люди за вполне официально снятое кино не могут три рубля получить. Почему я должен полагать, что порнокиноиндустрия более финансово успешна, чем… Как? Где эти деньги? Сколько их? Кто-нибудь знает?

— Никто не считал, могу вам сказать только, что, когда я советовалась с нашими зарубежными коллегами, которые, в отличие от нас, давно и системно очень внимательно подходят к этим видам преступлений, они говорят, что это оборот, сравнимый с наркооборотом. Ну, в мировом, если говорить о мировом обороте.

— Насчет мирового ничего не знаю, но тут просто не верю и все. Ну, ладно, это, в конце концов, мое частное дело.

— Я еще раз говорю, я не знаю цифр сама по России, тут ничего не могу сказать.

— Хорошо. Значит, есть некое лобби, которое вот ощетинилось, которое вот поднимает волну встречную, встречный пожар — оттуда идет волна, отсюда идет волна. Чем это, на ваш взгляд, грозит? Как будет разворачиваться столкновение в информационном пространстве? Что дальше будет?

— Ну оно уже разворачивается…

— Да-да-да. Как оно будет идти дальше?

— Давайте очень просто. Посмотрите, вот происходит некий случай, там, допустим, с семьей Макаровых…

— Да. С семьей Макаровых, с семьей пластического хирурга и так далее.

— Происходит случай с семьей Макаровых, попадает в информационное пространство. Ну, пункт первый, в информационное пространство все это попадает благодаря самой жене господина Макарова, то есть матери девочки, которая самостоятельно все предоставляет средствам массовой информации, включая личные данные ребенка, интимные обстоятельства того, что произошло или не произошло, по крайней мере в чем обвиняют мужа, и так далее, и тому подобное.

— Но это же, насколько я понимаю, это является довольно странным поступком (так, вежливо говоря), но это же не является преступлением.

— Подождите, я не обвиняю же никого… что же вы как-то ко мне странно относитесь.

— Все-все. Я просто пытаюсь сразу все вести к Уголовному кодексу, извините.

— А не надо, я просто вам рассказываю ситуацию, как она есть на самом деле. И дальше в разгар этой истории с самого начала начинается кампания, в которой обществу предлагается подложный тезис, не побоюсь этого резкого слова, — по-геббельсовски. Мы с вами все помним, что страшная ложь, самая страшная ложь — ей быстрее верят, и ложь, повторенная много раз, становится правдой. Нам действительно предъявляют тезис, от которого можно обалдеть любому нормальному человеку, даже не специалисту, что на основании какого-то рисунка какая-то баба посадила мужика на 13 лет. Ну вот у меня, у вас — у всех одинаковая реакция — да что ж такое?!

— Реакция естественная, да.

— Что ж такое-то? Понимаете, да?

— Так завтра каждого, вот, ну, и так далее.

— Да. Так завтра каждого. Дальше нам каждый день (обратите внимание на интенсивность) по всем каналам, во всех газетах нам повторяют и повторяют именно этот тезис. Нет других доказательств, только на основании рисунка, только на основании рисунка, и так нас зомбировали несколько недель, прежде чем выяснилось, что это неправда.

— Ну что значит, «прежде чем выяснилось»? На самом деле не очень понятно…

— Сообщаю вам. У меня есть синхрон госпожи Макаровой, которая была у нас в Общественной палате.

— Когда?

— 28.09.2011

— 28 сентября — месяц назад?

— Да.

— Больше месяца, да. И она говорила именно это, что по рисунку.

— Нет. Я сейчас вам буду цитировать коротко. Сразу хочу предупредить зрителей наших, что есть аудио- и видеозапись: работали две камеры. Госпожа Макарова попросила содействия Общественной палаты, мы собрали несколько наших коллег, юристов в том числе, например господин Резник был, господин Кучерена был, Олег Зыков был, еще там ряд наших коллег, зампред палаты принимал участие. Принимала участие она, один из экспертов-генетиков и несколько юристов, которые исследовали дело. Текст, отрывок из текста, который произнесла у нас (по записи) госпожа Макарова: на основе там… были проведены тесты, психолог Амазон, это в основном были рисуночные тесты, психолог выдал заключение, которое, она многократно сказала на суде, нельзя считать окончательным, что это было только предварительное исследование, и вот те выводы, которые она написала о косвенных признаках увлечения ребенка со значимым взрослым, они могли при дальнейших исследованиях не подтвердиться. После этого госпожа Макарова продолжает повторять про рисунок, как зомбированная. Более того, фраза, которую показывали тоже в СМИ, когда сотрудник этого центра говорит: я облажалась, там, лоханулась, не помню, какое-то она жаргонное… да, потому что то, на чем она настаивала, она не довела до конца. Она настаивала на том, что должна быть комплексная экспертиза — не только ее с рисунком, а и комплексная экспертиза, о чем здесь и говорит госпожа Макарова. Этой экспертизы сделано не было, причин я не знаю. Но вот это подтверждает одну важную вещь — в деле есть и другие обстоятельства.

— Ну, видите, какое дело, я теперь, поскольку благодаря любезности некоторых своих давних знакомых я видел скан приговора, я знаю, что там много всего, и для меня тоже было некоторым потрясением узнать, как много там всего, после того, что я много недель про это читаю. Но, тем не менее, вопросы остаются.

— Безусловно.

— Я не по делу Макарова сейчас говорю. По делу Макарова у меня ровно один вопрос, а именно как смела председатель Московского городского суда…

— Отвечаю на ваш вопрос.

— Если кто-нибудь из телезрителей не знает, я просто договорю, извините, Ольга Николаевна. Как она смела публично, до начала заседания второй инстанции по этому делу, сказать, что мать поддерживает отца, поэтому надо подумать, как бы дите забрать и у матери.

— Хотела вас предостеречь от этого, но не успела.

— Это не так?

— Это не так. Я вчера связывалась, поскольку я вхожу в общественный совет при Мосгорсуде, и когда я прочитала гневные, так сказать, отповеди наших коллег, как обычно, без предоставления текста госпожи Егоровой, а с его интерпретацией сразу…

— Я, по-моему, видел цитату в кавычках.

— Я была тоже потрясена, могу вам объяснить сразу, чем. Я была потрясена тем, что женщина-юрист с именем призывает почему-то изъять ребенка силами уполномоченного по правам ребенка, тогда как мы все понимаем, что если дело доходит вообще до какого-то изъятия, это делают органы опеки. С этой целью, дабы прояснить, я связалась с пресс-секретарем суда и, в общем, собственно, задала вопрос, собственно, что это было. Кстати, сегодня она уже была в эфире одной из радиостанций. На что мне был ответ, что госпожа Егорова сделала заявление о том, что она возмущена тем, что девочке по делу Макарова (дочери Макарова) не оказывается никакой защиты. То есть у мужчины защита есть и в виде адвокатов, и в виде собственной жены, а ребенок остался без защиты. И она считает, что Павел Алексеевич Астахов должен в эту ситуацию как уполномоченный вмешаться.

— В такой редакции это менее вопиюще, хотя мне тоже представляется, что до начала слушаний председатель суда этого говорить был не должен. Ну, ладно, Господь с ним. Значит, мы говорим не только по делу Макарова и не столько по делу Макарова, но там, в ходе этих бесконечных прений по этому делу, очень видное место оказалось у центра «Озон». Не расскажете нам, как надо понимать это заведение?

— Конечно, расскажу. Значит, дело в том, что в Российской Федерации не существует стандартизированных методик проведения экспертизы в таких случаях.

— Почему?

— Ну, это, наверное, вопрос не ко мне, а к государству нашему родному. Ну, потому что… у меня есть свое мнение просто: потому что им это не выгодно никому.

— Им — это?

— Никому не выгодно: ни экспертному сообществу в нынешнем его виде, ни… это выгодно сейчас только следственным органам, которые попали в эту историю как кур в ощип, и они как-то должны как-то, так сказать…

— Им надо на что-то ссылаться, конечно.

— Им нужно на что-то… что они сейчас и предпринимают, надо сказать, дай бог здоровья Александру Ивановичу Бастрыкину, который, на мой взгляд, достойно выходит из этой ситуации. Он начал предпринимать не усилия по контратаке — оправдываться, огрызаться на СМИ и так далее, — он начал предпринимать усилия, которые, надо сказать, мы с ним предпринимаем уже больше года, по созданию такой системы в Российской Федерации.

— Но она же в других странах ведь есть? Это же не изобретение велосипеда?

— В других есть. В других странах, например в Соединенных Штатах Америки, существует два типа преступлений. Один — это половые преступления, другой — это преступления против несовершеннолетних, по которому следователь должен обращаться только в сертифицированные государственные учреждения, где ему бесплатно проведут экспертизу.

— Ну, а почему нельзя так сделать?

— Ну, я не… не премьер даже, понимаете?

— Все-все-все.

— Мы пытаемся с Александром Ивановичем. Нас, правда, торпедируют успешно чиновники с разных сторон, но мы пытаемся.

— Но вот центр «Озон» заполняет эту…

— Нет, центр «Озон» не заполняет это, потому что центр «Озон» — это государственное образовательное учреждение, которому 15 лет и которое состоит из психологов и педагогов, то есть центр «Озон» не производит медицинских экспертиз, он не имеет на это права. Они сопровождают ребенка во время следствия, как педагоги, психологи, они дают заключение о состоянии ребенка на момент опроса.

— Но это совершенно недостаточно для следственных органов.

— Нет. Этого недостаточно для следственных органов. Но, например, возвращаясь к делу Макарова, значит, почему всех отправляют в «Озон»? Не потому, что они монополисты, а потому, что больше по большому счету отправлять некуда.

— А знаменитая распря (ну, знаменитая — может, я преувеличил), известная распря между Институтом Сербского и «Озоном»?

— Да, безусловно, это имеет место. Это, на мой взгляд, анекдотическая распря, которую стоило бы на уровне государства погасить. Объясню почему. Еще раз повторяю: «Озон» — это государственное образовательное учреждение, оно относится к Министерству образования Москвы. А Институт Сербского, насколько мне известно, относится к Министерству здравоохранения.

— Ну, это да, было бы естественно.

— Поэтому оценки Институтом Сербского структуры из другой системы представляют…

— Нет-нет, насколько я знаю, не структуры, а тех бумаг, которые из этих структур выходят.

— И даже тех бумаг.

— Они критикуют чисто профессионально. Разве это неразумно?

— Объясняю вам еще раз. Если… утрируем, да… если учитель начнет критиковать врача и врач — учителя, это будет не очень разумно. Это разные методики. Но я вам хочу сказать, что Институт Сербского в этом случае, при всем моем не просто уважении, я работаю с несколькими специалистами — мы работаем с жертвами преступлений, там есть блестящие специалисты, которые нам помогают, и мы всегда их просим, если у них есть такая возможность. Я и в Осетии с ними работала с жертвами, и в России работаем здесь в Москве. Поэтому я не хотела бы, чтобы меня сейчас поняли как поддерживающую «Озон» или ругающую Институт Сербского. Я говорю, что комплекса никакого нет и всем это удобно. Так вот в деле Макарова, когда следователь направил девочку на обследование в Институт Сербского, им сказали, что там большая очередь и обследовать они не могут. А вот заключение, о котором вы говорите, на заключение «Озона» они выписали за небольшие деньги без очереди.

— Простите, я на самом деле… я, видимо, чего-то не понимаю.

— Вы просто не знаете это все, эту информацию не доводят.

— То есть маленькую девочку пытались довести до специалиста, специалист сказал, что ему некогда, да?

— Ну, да.

— Как…

— Понимаете, в чем дело, даже дело Макарова… я еще раз хочу сказать, мы не знаем, что там произошло, пусть суд решает второй инстанции, есть кассация, и пусть они решают. Но для меня безобразна (что я пытаюсь донести до всех нас) вот эта цепочка. Обвиняется семья, я почему говорю «семья», потому что если вы приговор видели…

— Видел, видел.

— …там есть указание, что мать покрывает отца. Семья начинает обороняться, что естественно. Они идут в один центр, получают одно заключение — не комплексное, как ей честно сказала сотрудница, и нуждающееся в доработке. Они едут в другой регион, получают там заключение, которое их вообще не устраивает, потому что там психолог с 32-летним стажем утверждает, что папа виновен, однозначно просто. Они приезжают обратно и за 250 тыс. проходят детектор лжи…

— Там совсем темная история с этим детектором…

— Дальше детектор лжи обрастает навязываемым им адвокатом, с их слов, они отказываются от услуг, и исследование оказывается в Следственном комитете. А Институт Сербского в этом месте выписывает одно заключение на другое, и суд его просто не принимает во внимание.

— Секундочку. Вот вы сказали насчет того, что это самое заключение на заключение Институт Сербского выписал за небольшие деньги. Кто дал эти деньги?

— Институт Сербского имеет право оказывать платные услуги.

— Нет, правильно-правильно. В данном случае я не говорю, что они что-то нарушили, просто…

— Родители.

— …родители. Конечно. Ребята, напишите, что там неправда. Там неправда.

— Да. Может быть. Я не знаю. Я еще раз говорю, что Институт Сербского имеет право, они ничего не нарушают.

— Никто ничего не нарушает, но происходит омерзительный скандал.

— Безобразный. И это еще не конец. Тяжба их длится очень давно. Потому что эхо этой тяжбы в виде доноса господина Макушкина, главного детского психиатра, направленного в прокуратуру…

— Доноса на кого?

— На «Озон». Причем текст доноса получить невозможно — прокуратура его не отдает, но действия по нему предпринимает.

— Это когда это текст доноса кому показывали? Интересное дело.

— Ну, конечно. Понимаете, в чем дело. Я не считаю, что работа центра «Озон» является окончательной и совершенной. Я считаю ровно наоборот. И, кстати, так же считает его руководитель. Должна быть комплексная экспертиза, но когда мы начинаем об этом говорить, знаете, что мы слышим? Следственный комитет хочет создать монополиста. Слушайте, Следственный комитет хочет создать инструмент качественного расследования. И когда я слышу слово «монополист», я понимаю, что для людей это бизнес, и мы им этот бизнес можем обрушить.

— Для каких людей это бизнес?

— Ой, для многочисленных, у нас куча экспертов, которые вам за деньги… детектор лжи, психиатрическое исследование, психологическое исследование — все что угодно вам…

— Но все эти люди, для того чтобы суды принимали во внимание их бумаги, должны иметь соответствующие лицензии.

— Безусловно. Безусловно. Более того, я могу сказать, что, когда я разговаривала, в том числе с сотрудниками Сербского, мне многие из них, которым я доверяю, есть люди по специализации, они мне сказали, что далеко не каждый из нас в состоянии оценить ситуацию с травмированным ребенком — это очень специальная стезя.

— Да, несомненно, это отдельная отрасль, ею надо заниматься.

— Нужно искать людей, уникальных людей, копить их опыт, потому что это важно… но у нас нет… Вы знаете, в Питере удалось это создать. Питерский Следственный комитет мобилизовал городскую власть, они создали межведомственное соглашение, по которому попавшего в беду ребенка удается…

— Господи, ни в Америке, ни в Германии — в Питере!

— В Питере, можно съездить и посмотреть.

— И что? Этот опыт не переносится на Москву?

— Но пока на Москву… нам надо пережить вот эту грязь…

— Нам из Питера столько всего привезли в Москву, а это нельзя, да?

— Вы знаете, нам надо пережить вот этот, видимо, маховик, который мы сейчас переживаем…

— Ольга Николаевна, насколько я понимаю, это случайно — не случайно — некогда уже об этом разговаривать, это совпало с какой-то стадией работ по изменению Уголовного кодекса.

— Безусловно.

— Не скажете несколько слов о том, как идет та работа?

— Ну, та работа… в ближайшее время будет второе чтение закона, вернее, законопроекта, который внес президент. К сожалению, этот законопроект остановил прошедший второе чтение документ, который мы вырабатывали вместе с комиссией, нашей профильной комиссией, и с комитетом Госдумы. Документы друг другу не противоречат, но я, к сожалению, думаю, что пройдет президентский, наш будет отложен.

— Ну, в общем, это легко предсказать.

— Да, причем говорю «к сожалению»…

— Чем они различаются?

— Они различаются принципиально тем… они почти одинаковые, они различаются принципиально, что в президентский добавлены принудительные меры медицинского характера, а в оставшемся невошедшем документе предусматривается ответственность за простое владение детской порнографией и усиливается ответственность для опекунов и родителей, если они совершили половое преступление против ребенка. Ну, нам пока говорят, что, может быть, этот закон удастся потом каким-то образом активировать.

— Усиливается мера наказания, хотя, судя по тому же делу Макарова, они и сейчас довольно серьезные, потому что 13 лет — это…

— Вы знаете, мне кажется, что дело, если говорить о конструктивных выводах из этой истории тяжелой и истории с Тапией, которая будет еще более тяжелая, то конструктивный вывод, уже понятный для всех, очевиден: нужно менять уголовную ответственность за ложный донос, нужно менять уголовную ответственность за лжесвидетельство и нужно вводить уголовную ответственность, ужесточать за произведение экспертизы.

— Заведомо ложной?

— Заведомо у нас есть, вы никогда не докажете, что человек заведомо…

— Да, ну, слово «заведомо» нельзя писать по статье о клевете. Мы помним все.

— То же самое. Вот у нас статья про исполнение вот этих экспертиз, она такая же.

— Ага, значит, слово «заведомо» надо как-то технически менять.

— Да. Значит, на сегодняшний день мы понимаем, во-первых, я при всем уважении к СМИ вынуждена сказать: уважаемые коллеги, для того чтобы оклеветать человека, уничтожить этого человека с помощью обвинений его в педофилии, нужны вы как воздух.

— Ольга Николаевна, не хочу заступаться за коллег — они очень разные, но хочу сказать, что вы глубоко сейчас неправы. Уже никому не нужны СМИ для этого…

— Зря вы так говорите.

— …есть интернет, который вот так справляется. Все хорошо.

— Ничего подобного. В интернете сколько процентов граждан наших находится?

— Все, что вообще что-нибудь читает.

— Ну да. До 30%.

— А остальные вообще не читают.

— Нет, газеты читают. Телевизор, главное, смотрят. Телевизор все смотрят.

— Но по телевизору, ну, кроме НТВ, который нам химическую кастрацию в прямом эфире давал…

— Хотите я вас «рассмешу»?

— Рассмешите.

— Как я попала на эту передачу про химическую кастрацию.

— Вы там были?

— Я там была.

— Это было интересно?

— Ну, я чуть в обморок не свалилась. Но дело не в этом. При всей, мягко говоря, спорности производимого там действа, я вам могу сказать, что через неделю раздался звонок. Позвонила женщина и сказала: моя дочь семь или десять лет назад, будучи племянницей этого человека, пострадала от его полового домогательства. Причем там оно было в более явной форме выражено. Они не пошли в милицию, они побоялись, но девочка рассказывала матери, педагогу в школе рассказывала, они ее водили к врачу, естественно, потому что у нее были последствия, и на сегодняшний день возбуждено второе дело и они объединены в одно производство.

— Ну, все-таки если мы будем пытаться бороться вот таким…

— Совершенно с вами согласна.

— …способом, у нас плохо получится.

— Вы понимаете…

— У нас буквально минута. На лету вас спрошу: как вы относитесь к добровольческим отрядам в этой сфере? К самодеятельности по изобличению педофилов в интернете?

— Вы знаете, только в одном случае. Если удастся пристыковать это гражданское движение к следственным органам, то есть если материалы, которые добывают добровольные помощники, будут проверяться следственными органами и каким-то образом приниматься меры государственного реагирования…

— Ну, мы с вами понимаем, что этим не сильно пахнет сейчас.

— Пахнет.

— Пахнет?

— В настоящее время лежит документ у президента в администрации — предложение Бастрыкина совместно с МВД и, пристыковав общественные интернет- и волонтерские организации, создать такую сеть. Такое частно-государственное партнерство работает в США и других странах Европы.

— Ну, вот видите, господа. От интернета в этом деле, которое мы сегодня пытались разобрать, не только вред, но и польза может быть. Это же замечательная новость. Всего доброго.

Новости партнеров

Новости партнеров

Tоп

  1. В правительстве явно обозначились две партии
    Вице-премьер Юрий Борисов заявил, что России пора перестать гордиться профицитным бюджетом и начинать увеличивать заимствования. Заимствовать обязательно надо, считают эксперты, а также и резервы расходовать, ведь за это не придётся платить никому 6.5% годовых и более. Но решится ли правительство включить денежный насос?
  2. Королевство тонет в дешевой нефти
    Саудовская Аравия, привыкшая жить при высоких ценах на нефть, оказалась совершенно не готова к их обвалу. Стране былого нефтяного благоденствия придется резко урезать расходы и готовиться к взрыву недовольства по этому поводу
  3. На мировую экономику движется волна банкротств
    Мировой экономический кризис, прогнозы экспертов
Реклама