Сосны

Москва, 20.01.2012

Фото из архива автора

Сто лет на одном месте 

Длинный земляной бугор могилы, пересыпанный снегом, лежал на скате у моих ног. И, глядя на него, я долго силился поймать то неуловимое, что знает только один Бог, - тайну ненужности и в то же время значительности всего земного.

...Отдаленный, чуть слышный гул сосен сдержанно и немолчно говорил и говорил о какой-то вечной, величавой жизни...

Бунин

Дача – это прежде всего сосны.

Двадцать в ряд, вдоль забора; их сажал Максим Павлович – сейчас может показаться, что он очень старался, что он был заботливый садовод, так вот нет же, ничуть, это мать его вынудила, отцу-то было все равно, отец только проснется – и носом в газету, а мать каждое утро за свое, посади да посади, ну вот он и сажал, боязливо вкапывал в землю эти хрупкие, смешные обрубки (куплены в Кабанихинском переулке, полтора рубля все удовольствие), а обрубки драматически наклонялись от малейшего ветерка, он придерживал их ладонью, каждую сосну нужно было полить три раза, вода быстро пряталась в землю в первый раз, и вода быстро пряталась в землю во второй раз, а в третий раз она уходила медленно, неохотно, правда, лейка у него прохудилась и много шло мимо, но раз вода не уходит, значит, уже достаточно, и хорошо бы починить лейку, ну, потом как-нибудь, отгонял Максим Павлович случайную фантастическую идею, ведь он ничего в своей жизни не починил, а только ломал и ронял, но, позвольте напомнить, «садовые лейки нередко повреждаются: жесть ржавеет и продырявливается. Если нет возможности их запаять, то советуют взять кусочек холста или подобной ткани, намазать его копаловым лаком и залепить этим попорченное место. Как скоро эта замазка высохнет на воздухе, то она держится довольно долго и лейкой можно пользоваться некоторое время без дальнейшей починки», так учит журнал, который мать Максима Павловича оставила на столе, и который он листал две минуты без всякой пользы, думая о другом, так что и напоминать о копаловом лаке бессмысленно, все равно Максим Павлович посадит двадцатую сосну, и даже не станет придерживать ее ладонью от ветра, а сразу пойдет к калитке, забыв про лейку.

Семьи не было. Семьи не было, хоть она и была. Все здесь избрали себе какое-нибудь монотонное занятие, болезненное направление мысли, которого можно было держаться годами, не отвлекаясь на течение самой жизни, и мысль эта, всегда одна и та же, кружила и билась, раздражая кого угодно, но только не своего владельца, которому было покойно и ладно жить с ней, как махнувшему на все рукой, попивающему жильцу – с тараканами.

Мысль отца была такая: во всем виновато правительство, нужно ответственное министерство. Отец вечно зачитывал вслух гневные места из длинных думских речей бесконечных кадетов, которых Максим Павлович презрительно не запоминал (чаще всех попадался, кажется, Родичев, но был также и Маклаков), отец объяснял псу Гераклу, буфету, зеркалу и самовару, что если в самое ближайшее время министры не сделаются ответственными перед Думой, то побьется Россия (он всегда говорил именно побьется, а не – рухнет или погибнет), отец постоянно рассказывал, как ходил на прием к Горемыкину – по забытому делу, очень давно, - ну так ведь это же совершенно невозможный человек, его не то что премьером – швейцаром назначить опасно, он вас слушает, слушает, но как только вы кончите фразу – сразу и обнаружите, что он уже спит, и смешно и стыдно, и надо идти к секретарю, а тому тоже неловко будить начальство, видите ли, Иван Логгинович весьма утомлен посетителями, стало быть, заходите как-нибудь в другой день, с тем вас и выпроваживают, я уверен, сейчас он вообще уже не просыпается, нет, не спасти, все побьется, с концами, побьется все, повторял отец и притворно сердился, но всякому, кто сидел рядом (а сидеть рядом чаще всего приходилось Максиму Павловичу), было ясно, что отец в некотором роде зависит и от спящего Горемыкина, и от сконфуженного секретаря, виденного один раз Бог знает когда, но оставшегося навсегда в этом скучном анекдоте, и от воображаемой, газетной России, которая вот-вот побьется, если кадеты не добьются ответственного министерства, - так вот, отец только для вида сердится, а на самом деле зависит от чепухи, которую повторяет, потому что она одна дает ему возможность сердиться так, как он привык – и что бы он без нее делал?       

Мысль матери была такая: Бог милостив. Мать, собственно, и купила эту землю, в которую только что сели сосны, и построила дачу – первый этаж в три комнаты, веранда с цветными стеклышками и комната на втором, к ней балкон с резными перилами, - на Монастырской улице, до обители всего ничего, можно дойти в любую погоду (а погода здесь редко бывает любая, чаще – плохая). Мать никого не заставляла молиться, не ругала, не требовала ходить с ней в монастырь или соблюдать пост, но сама пропадала в том, что Бог милостив, все безнадежнее, ей иногда мешал сад – гладиолюсы, георгины, - но все реже и реже, Бог милостив – и он побеждал, однажды она даже пригласила на чай игумена Мартирия, знаменитого, как она говорила, молитвенника и даже чудотворца, казалось бы, всем интересно взглянуть на молитвенника и чудотворца, но это так кажется здесь и сейчас, а тогда никому не было интересно, отец уже отругал спящего Горемыкина и спал сам, просыпаясь, когда Геракл скреб когтями, а Максим Павлович думал свое, то, что он всегда думал, и никто не обращал внимания на игумена за этим молчаливым чаем, но игумен – неизвестно, какой он там был молитвенник и чудотворец, но человек он оказался неглупый, - быстро понял, что за этим столом в Бога, кроме него, никто не верит, в том числе и мать, потому что ее Бог, тот, который милостив, вряд ли был Богом, скорее, средством самозабвения, ведь о чем еще думать за чаем, если всегда все молчат? – словом, игумен все понял, улыбался очень деликатно, смотрел на мать как-то испуганно, но в то же время и терпеливо, пока она подробно рассказывала ему что-то важное, а что – никто не запомнил, ведь никому это не было интересно, а потом деловито спросил у Максима Павловича, не он ли забыл лейку там, за калиткой, я занесу в сад, если угодно, - и быстро ушел, сославшись на старость не радость.

Мысль Максима Павловича была такая: женщина состоит из аморального бессознательного вещества. Женщина – это разрушение, хаос и безудержное половое влечение. Мысль была не его собственная, хотя Максим Павлович, разумеется, и сам догадывался о чем-то подобном, но окончательно все разъяснилось и улеглось в его голове, когда он прочитал Вейнингера – а уж Вейнингер знал, он все знал о женщине, отчего и пустил себе пулю в сердце, но перед этим он высказал то, что Максим Павлович теперь вовсю цитировал. Это вечное пребывание в сфере неуловимых чувств! Это самоубаюкивание без порывания к глубине! – цитировал Максим Павлович жестокие слова Вейнингера очередной своей горе-невесте, как называла их мать, с первой же минуты знакомства видя, что он опять не женится, опять измучается, опять обманется – но Бог милостив. Снова стоим мы перед старой и вечно новой проблемой: есть ли в человеке единое простое бытие, и как оно относится к безусловно существующему в нем разнообразию? Есть ли душа? – цитировал Максим Павлович, когда они уходили в сад, и горе-невеста ложилась в гамак, а Максим Павлович набирал вишен, а потом осторожно кормил ее, внимательно следя за тем, как нежно она закрывает глаза, когда пробует  каждую ягоду. Горе-невеста зачем-то притворялась деревенской бабой, какими они бывают раз в год, когда к ним в уезд приезжает фотограф из Петербурга, - носила сарафаны в пол и нелепые многоцветные платки, хотя матери было заметно, что деревенских баб горе-невеста видела на картинках в том самом журнале, из которого командирован был тот фотограф, цель же этого маскарада - просто понравиться Максиму Павловичу, ведь она хорошо знала о неуловимой, самоубаюкивающей природе женского начала, что влекла его, но понравиться ему она хотела не ради чего-то хорошего, многоцветно-счастливого, как глупый платок, но только ради обмана, ради торжества аморального бессознательного вещества, и, в каком-то смысле, ради того, чтобы мысль Максима Павловича вновь получила наглядное внешнее подтверждение.       

Итак, семья была, хотя ее не было. Семья была уже потому, что на карточке, которую сделал Тедди, университетский товарищ Максима Павловича (как его звали на самом деле – никто не помнил, зато он был чем-то похож на Рузвельта, так и прижилось), отец, мать, сын и горе-невеста изображают семью за столом, стол они вынесли в сад за полчаса до того, вообще-то обедать в саду никто не любил – то ветер смахнет газету на землю, то под сарафан заберется какая-то вредная мошка, - но если просят – потерпим, так они теперь и сидят – плетеные кресла, графин с высоким горлом, кузнецовские тарелки с амурами, пошленькие, но ничего, речь на этот раз Шингарева у отца на коленях, - сидят, друг на друга не смотрят, смотрят на Тедди, мать, как сумасшедшая, что-то шепчет, отец серьезен, Максим Павлович, как всегда, безутешен, горе-невеста, избавившись от его внимания, даже нечаянно улыбается.  

Им всем кажется, что их унылое дачное состояние - очевидно, а уж это вынужденное сидение за столом - мимолетно и несущественно. Но Боже мой, как они ошибаются.

Ведь мы-то знаем, что это наше – здесь и сейчас – унылое состояние очевидно, и это нам требуется айфоновский инстаграм, чтобы простое единое бытие засияло и отделилось от нас в своем деланном, но притягательном разнообразии. Но это наша беда, а у семьи за столом ее нет, и никакие мобильные приложения ей не нужны, чудо на ее карточке случилось и так, потому что она была сделана там и тогда, на той даче, в том саду, за тем столом, где каждая подробность только прикидывалась мимолетной, пустой, а оказалась удивительной, вечной, так что мы разглядываем всякую мелочь и все правильно понимаем, видите, справа отец, он отложил газету и явно собирается рассказать сыну что-то очень занимательное, а это, должно быть, жена его сына, они сидят вместе, наверное, она его очень любила, какая ласковая у нее улыбка, всю жизнь, небось, прожили вместе, а мать-то как за них счастлива, кажется, говорит им что-то шутливо – ну типа, нечего там целоваться, вы мешаете фотографу, - и как им там хорошо, за столом, прямо в саду, они всегда так обедали, и всегда шумно, весело, обсуждая предметы, нам уже непонятные, но завидные, а если только представить, что у них за забором, вон за тем, низеньким, ведь если как-нибудь выйти за пределы кадра, да и пойти себе гулять по их дачной местности, то где-то недалеко обязательно покажется монастырь, а в монастыре старец, и, уж конечно, молитвенник и чудотворец, странно думать, что они могли запросто пригласить его к себе, но могли, все же были глубоко верующие, а ему, разумеется, некогда, старость не радость, но мог и зайти, а перед уходом что-то огромное, поразительное сыну этому за столом напророчить, такие уж они, старцы, без пророчеств им никак нельзя, а за монастырем в паре верст, например, барская усадьба, перестроенный классицизм, слегка обветшавшая, но зато там жил барин, а присущие ему крестьяне плели венки, водили хороводы и шли за плугом (никакого барина там давно уже не было, а крестьяне катались на велосипедах, пили пиво и мусорили бумажками и бутылками, но если мы видим барина и венки, а велосипедов и пива не видим, – значит, были венки, барин, плуг, хороводы), но пусть бы и без усадьбы, главное, что вокруг стола та трава, те цветы, а на столе не какие-нибудь придуманные, условные, а настоящие кузнецовские тарелки, вон они стоят, пошленькие, конечно, но зато те, что именно там и тогда, на той даче у них стояли, и вокруг летают те самые вредные мошки, что и вправду однажды летали в том самом воздухе черно-белого сада, залетая влюбленной жене под сарафан, а она могла встать и пойти на веранду с цветными стеклышками, уже темнело и было холодно, но муж за ней не пошел, задержался в саду, а что он там делал? – ну, например, чинил лейку, ведь если жесть ржавеет и продырявливается, то надо взять кусочек холста, намазать копаловым лаком и залепить им попорченное место, вот он сидел там и ждал, пока замазка высохнет на воздухе, ведь ему еще нужна была лейка тем вечером, а для чего? – но этого мы уже не узнаем, как не узнает никто из разглядывающих на инстаграмовских карточках наше сияющее, притягательное разнообразие – что там у нас было дальше и чем продолжилось наше унылое, наше простое единое бытие.        

Жизнь мимолетна и несущественна. Но все-таки Максим Павлович в тот вечер не чинил никакой лейки, он не умел ничего чинить, а горе-невеста встала и ушла на веранду не потому, что уже стемнело и было холодно, и ее замучили вредные мошки, а потому что ей смертельно надоел Максим Павлович, и еще, если честно, - Тедди показался ей таким непосредственным, таким милым. В любом случае, фотография была сделана, а для семьи и для дачи время отныне пошло в другую сторону – уже не к тому моменту, который казался пустым и коротким, а оказался вместительным, бесконечным, но – от него.

И чем дальше, тем меньше от него оставалось.

Кадеты не добились ответственного министерства. Игумена Мартирия убили максималисты во время экса, а Горемыкина убили бандиты под Сочи. Сконфуженный секретарь, тот самый, которому неловко было будить Ивана Логгиновича, сделал блестящую карьеру, а потом, когда Россия побилась, всплыл в Берлине, сильно нуждался и много позже погиб под бомбами. Первая кузнецовская тарелка упала со стола на веранде в мае 1917-го, а горе-невеста бросила Максима Павловича в декабре, она продержалась дольше всех прочих, но все-таки подтвердила мысль насчет аморального бессознательного вещества, Максим Павлович вроде бы собирался наложить на себя руки, по образцу Вейнингера, но в декабре плохо было уже не только ему одному, а всем вокруг, а когда плохо всем – одному делается как-то легче. Плетеные кресла сожгли в январе 1919-го, это была первая плохая зима, тогда стало ясно, что то плохо, которое ощущалось раньше – это вовсе не плохо, а почти хорошо, но это было слабое утешение, неясно, правда, зачем они зимовали на даче, может, ареста боялись, а может, в городе у них уже все отобрали, зато ясно, что вишня замерзла той же зимой. Монастырь закрыли, создали в нем сельскохозяйственную коммуну, потом приют для беспризорников, потом тюрьму, потом спецтюрьму, потом общежитие, потом дом культуры и кинотеатр, потом опять монастырь, который любому, кто не ходил по той Монастырской улице, не видел тех трав, тех цветов, того сада, вокруг кого не летали те самые вредные мошки, - кажется очень похожим на тот, прежний монастырь, но это неправда, это другой монастырь, и там все другое. Могилу игумена Мартирия снесли и потеряли, потом нашли и восстановили, но вспоминают все больше по сельскохозяйственной части, а то, что он был молитвенник и чудотворец, совсем забылось. Кабанихинский переулок исчез с карты города. Геракл болел долго, а умер быстро – Максим Павлович закопал его в саду. Тедди воевал у генерала Миллера, лечился, прятался, потом не прятался, служил в оздоровительно-курортном учреждении, а расстреляли его в 1924-м, когда почти никого не расстреливали, а его почему-то взяли и расстреляли, всякое же бывает на свете. Отец заснул насовсем рано утром, поэтому обеда в тот день не было, впрочем, его бы все равно не было, поскольку есть было нечего, а за могилой его на бывшем монастырском кладбище ухаживали следующие пятнадцать лет, потом еще пятнадцать лет не ухаживали и она вся заросла, а потом кладбище ликвидировали и бывшие крестьяне – те, которые плели венки, напившись пива, и ездили за плугом на велосипеде, - посадили на этом месте картошку и капусту, хотя это неправда, тех крестьян давно уже не существовало, а капусту посадили другие, из общежития в покоях игумена Мартирия. Вторую кузнецовскую тарелку продали в 1930-м, она почти ничего не стоила, но амуры произвели впечатление на бабу – как раз такую, какой подражала горе-невеста, правда, никаких сарафанов и многоцветных платков у нее не было, но был хлеб, удачно изъятый у соседей. Барскую усадьбу разграбили, потом сожгли, потом опять разграбили и еще немножко пожгли, потом восстановили и перестроили, потом снова грабили, но это уже мелочи, а потом устроили лицей с названием то ли «Просвещение», то ли «Преображение», то ли «Самовыражение» - ученики незаметны, но бумажки и бутылки повсюду. Цветы – гладиолюсы и георгины - в 1928-м еще были, а в 1932-м их уже не было, кто его знает, что с ними случилось. Не до них было, наверное. Мать умирала в городе, в больнице. Желающих занимать казенные койки было много, за некоторых просили особо, и ее точно бы выгнали – но Бог милостив, опоздали, она уже окоченела, когда койка понадобилась и к ней пришли. Бог милостив еще и потому, что когда Максима Павловича, наконец, арестовали – ее уже не было, или, вернее, она была, но, вероятно, восприняла это грустное, но долгожданное событие как-то иначе, не так, как если бы была жива – а как именно, этого никто не знает. Третью кузнецовскую тарелку разбили эти, как их там звали, которые заняли комнату наверху, а заодно и балкон приспособили. Лейка – дырявая, бесполезная лейка – дожила до 1942 года и погибла, когда сгорел новый сарай, построенный в том же углу, где висел гамак и горе-невеста делала вид, что ей нравятся вишни. Ей же самой в дальнейшем оставалось только мечтать об этих вишнях, о дурацких цитатах из Вейнингера, о том своем притворстве – помилуйте, ну кого она могла обмануть, кого поразить неуловимой, самоубаюкивающей природой женского начала в очереди за мукой в 1947 году, нет, она честно отошла на минутку, села на ступеньку на входе в магазин – и тут же повалилась набок, и никакого не было в этом обмана, никакого – по меркам 47-то года – разнообразия, одно только простое единое бытие. Графин с высоким горлом кто-то украл, а когда – непонятно. Низенький забор давно сгнил, но вместо него еще долго стоял точно такой же, пока не поставили новый, бетонный и трехметровый. Последнюю кузнецовскую тарелку дарили раз десять, а потом продали на «Молотке» какому-то американцу. Газета с речью Шингарева явилась на свет, когда сдирали обои – ремонт середины семидесятых – но как появилась, так сразу и сгинула, рваная, ремонт делали люди нанятые, сильно пьющие, и кадетами они не интересовались. Сама же дача, три комнаты и еще одна наверху, и балкон с резными перилами, и даже веранда с цветными стеклышками – прожили намного дольше, чем должны были, но пришел тот день, когда нужно было быстро уговорить несговорчивого продавца запущенного участка стать сговорчивым – и дача весело занялась, она горела так ярко, так жарко, что на бывшей Монастырской улице (она же Кооперативная, она же Ударников) собралась целая демонстрация отлынивающих от строительных работ гастарбайтеров.             

Жизнь мимолетна и несущественна. И жизнь прошла.

Жизнь прошла, а сосны выросли. Три засохли, а остальные на месте, семнадцать в ряд, вдоль забора, стоят себе тихо-тихо, иногда скрипят, когда ветер сильный. Дачи нет, семьи нет - может, и не было никогда, кто его знает, что это за люди на старой карточке, - и нет тарелок с амурами, нет копалового лака, нет ответственного министерства, нет цветных стеклышек, и нет даже аморального бессознательного вещества. Ничего не осталось, все умерли и все пропало, а сосны здесь, ведь если каждую сосну полить как минимум три раза, то она приживется и вырастет, а когда она вырастет, то нижние ветки у нее будут сухие, так что на уровне человеческого роста, человеческого разумения - она будет похожа скорее на длинный столб, стоящий на чьей-то могиле, но стоит только подняться повыше, как сразу видно, что там кругом зелень, там все продолжается, а не ломается и гниет, как нам кажется снизу.       

И невозможно поверить, что их когда-то придерживали ладонью. Что на этой переименованной улице, в этом вырубленном саду, на этой сгоревшей даче кто-то цитировал:

Снова стоим мы перед старой и вечно новой проблемой: есть ли в человеке единое простое бытие, и как оно относится к безусловно существующему в нем разнообразию? Есть ли душа?

А потом уходил собирать вишню.

Но если на этот последний его вопрос – дать уверенный, радостный, ясный ответ, то вдруг окажется, что мать, отец, Максим Павлович и горе-невеста так и сидят за столом, а вокруг них по-прежнему та трава, те цветы и те вредные мошки, и тот момент, что казался пустым и коротким, все длится и длится, и Тедди снимает, и дачные сосны скрипят.

Новости партнеров







Как столица помогает арендаторам

Почти 18 млрд рублей было выделено из бюджета Москвы в 2020 году на поддержку арендаторов городской недвижимости в связи с пандемией.

Запуск маркетплейса позволит ММК существенно нарастить онлайн-продажи

ПАО «Магнитогорский металлургический комбинат» планирует в начале 2021 года запустить собственный маркетплейс – электронную платформу, где покупатели смогут заказывать металлопрокат и метизы онлайн

Мировые эксперты представили достижения «Индустрии 4.0» на конференции по цифре

Мировые лидеры цифровой индустрии, ведущие университеты и научно-исследовательские центры представили на конференции достижения в области цифровизации и поделились опытом внедрения разработок в крупных транснациональных и отечественных промышленных компаниях

Аналитики данных захватывают рынок труда

В ближайшие пять лет одной из самым популярных вакансий станет специалист по обработке данных. В целом, для рынка это не новость, а вот для молодых специалистов, получивших образование совсем в других областях – большой вызов

Мясо вместо танков

Поставки российской сельскохозяйственной продукции за рубеж уже превысили доход от экспорта оборонно-промышленного комплекса. О том, как Россельхозбанк поддерживает это наступление, рассказывает первый зампред правления банка Ирина Жачкина

Живучий Honor для всей семьи

Производитель мобильных и носимых гаджетов Honor выводит на российский рынок новый смартфон Honor 10X Lite с блоком камер из четырех модулей и самой быстрой зарядкой, доступной в среднем ценовом сегменте. «Эксперт» разобрался в ключевых особенностях новинки и выяснил, почему стоит обратить внимание на новый смартфон.

«Векторы развития медицинского бизнеса. Быть первым: преимущество или испытание?»


Новости партнеров

Tоп

  1. Чубайс не ушел под Шувалова
    Кабмин устроил большую чистку среди институтов развития. Причем с некоторыми решили не церемониться — их просто ликвидируют. Некоторые — объединяют. Иногда — в довольно странные гибриды
  2. Возможна ли российская школа без «Войны и мира»
    Рассмотреть возможность убрать огромные тома таких классических литературных произведений, как «Война и мир» и «Тихий Дон» из школьной программы предложила доцент Московского городского педагогического университета (МГПУ), кандидат филологических наук Ирина Мурза. Предложение немедленно вызвало бурную дискуссию в СМИ, педагогической, филологической и родительской среде, дойдя даже до Госдумы
  3. Армения. На пути к катастрофе
    Как Никол Пашинян довел Армению до военной капитуляции и почему он до сих пор у власти
Реклама