Английская загадка

Елена Чудинова
25 января 2012, 11:26

Сколько-то месяцев тому захотелось мне повалять дурака, задавшись решительно праздным вопросом: какие 10 романов я бы взяла с собою на необитаемый остров? (Впрочем, тут необходима оговорка – романами дело не должно бы было ограничиться. Остальное – бревиарии, словари, богословие и научные монографии пусть бы являли отдельный на каждую позицию список. В противном случае приглашение на необитаемый остров я бы вежливо отклонила.) Предложила я свой вопрос и сетевым друзьям, с единственным на то условием – отвечать честно. Без мыслей о том, что упоминание «Игры в бисер» замечательно проиллюстрирует почтенной публике нашу изысканность. Постаралась ответить честно и я. Вот что у меня получилось, ежели без вранья.

Первым номером встал «Дэвид Копперфильд». Самые теплые воспоминания детства у меня, впрочем, связаны не с ним. Помню, как встречала я одиннадцатый свой Новый год. По телевизору шла «Кинопанорама» – одна из немногих передач, которые действительно смотрели. Прежде всего потому, что в ней показывали отрывки из фильмов не то чтобы запрещенных, но попросту недоступных. (Видеомагнитофоны тогда уже были, но отнюдь не в скорбном Отечестве, мало кто вспомнит, каким информационным и культурным прорывом явилось несколько позже их появление.) Итак, шла «Кинопанорама». Задорная, превеселая песенка, исполняемая на экране одетой в отрепья юной компанией, затронула что-то, немедля отозвавшееся в душе.

«Что это?»

«„Оливер Твист”. Это мюзикл по книге Чарльза Диккенса».

«А у нас есть такая книга?»

«Есть. Темно-зеленое собрание. Куда ты, сейчас Дед Мороз принесет подарки! Вернись за стол!»

Места для книг в комнатах не хватало. Диккенс нашелся в чулане, где также были устроены стеллажи – до самого потолка. Под потолком темно-зеленые томики и обнаружились. Взобравшись на стремянку, под лампочку – голую и неяркую, я довольно быстро нашла нужный том и тут же его открыла.

Царило праздничное веселье, слышались оживленные голоса, но выманить меня с моего насеста так и не удалось. Так я и встретила Новый год под потолком в чулане, глотая при свете голой лампочки страницу за страницей. Лучшая, пожалуй, в моей жизни встреча Нового года.

А все же «Оливеру Твисту» я предпочту «Дэвида Копперфильда». Роман этот, пожалуй, больше прочих свободен от карикатуры и слащавости – недостатков, кои Диккенс сам за собою превосходно знал.

В автобиографическом романе «Поль Клевер», где Джером описывает детскую свою встречу с Диккенсом в Виктория-парке, великий литератор (сохраняя инкогнито), с досадой опережает слова Поля о том, что мама мальчика считает мистера Диккенса «порою вульгарным».

Так что, безусловно, «Дэвид Копперфильд».

Второю шла бы «Джен Эйр» Шарлотты Бронте. Также – детская любовь. Взрослея, я злилась порою на приметы того самого англиканства, которому писательница вынесла безжалостный приговор в образе Брокльхерста, но от которого не была свободна самое. Но все же – «Джен Эйр», с блистательно утвержденным ею торжеством духа над плотью, с фантастически объемным бытописанием.

Ну и вторая сестра – Эмилия с ее «Грозовым перевалом». Вот уж кого никак не обвинишь в англиканстве! Пантеистка, конечно, но какая… Страсти ее героев слиты с силами Природы, что делает их ярче страстей шекспировских.

А вот третью сестру, Анну, я не взяла бы даже в качестве бонуса. Ничтожная, мелкая и мелочная душонка, которая так и выпирает из каждой страницы бездарной «Агнес Грей»… Как она, такая, могла дружно жить с теми двумя, столь разными, но равновеликими? Непостижимо.

Четвертым романом была бы «Дочь времени» Джозефины Тэй. Блеск ее логических построений упоителен сам по себе, но к тому же книга красиво играет на самой чувствительной для меня струне: восстановлении исторической справедливости. Джозефина Тэй не только подпитала мою (вполне понятную) ненависть к Тюдорам, но и сделала Ричарда III чем-то вроде личного друга. Назло Вильяму ихнему Шекспиру, лауреату всех Тюдоровских премий.

Пятою была бы «Эмма» Джен Остин, тоже, кстати, Тюдоров не жаловавшей. Вот эту писательницу я оценила довольно поздно. В юности темы ее казались мне мелкими: девушки, женихи… Что сделать, не доставало тогда ума разглядеть, сколь огромен макрокосм, заточенный в ее микрокосме. Зато теперь – воистину наслаждаюсь. «Гордость и предубеждение» тоже любимы, но «Эмма», «Эмма» это чудо! Этот «юмор точки с запятой», как все изящно, как все тонко!

Шестым бы я взяла «Как мы писали роман» Джерома. Ну, это, положим, цеховое. Затруднюсь определить, насколько книга хороша на самом деле. Тому, кто сидит внутри, наружный вид разглядеть затруднительно.

Седьмой роман? Конечно, «Унесенные ветром»! Вот только не из-за любезного многим дамам «душки» Ретта Батлера. Хочет того Митчелл или нет, а картина нравственной деградации человека, решившего счесть благородство за пустяк, дана куда как ярко. Нет, в болото Батлера! Роскошное, пробирающее до костей описание войны, четкость расстановки основных вех каждой кампании – вот это действительно великолепно.

Восьмым был бы «Театр» Сомерсета Моэма. Куда же без него?

Девятым шел бы «Мартин Иден». Это тоже цеховое, что поделаешь. Досадно лишь то, что Джек Лондон изгадил финал. Нельзя, изливая собственные биографические комплексы, лгать на персонажей. Нипочем бы Руфь не «прибежала сама». Пожалела бы о разрыве, да, быть может. Но не более того. Прототип Руфи, насколько мне известно, в гостиницу к автору отнюдь не бегал и себя не предлагал. Но Бриссенден, ах, Бриссенден!

А вот на десятом пункте я бы сжульничала. Попробовала бы заполучить семь книг «Гарри Поттера» за одну. Коли номер бы не прошел, пожалуй, все же предпочла бы что-нибудь из Конан-Дойла.

Честертона (с Эдгаром По вместе) я бы запихнула в другую позицию: «10 сборников рассказов». Рассказы Честертона мне как-то его романов ближе. Но довольно! Что ж это получается, люди добрые?!

Отчего все десять необходимых книг оказались англоязычны?!

Понятно, что нету в этом списке романов французских. Французскую литературу я скорей пишу, нежели читаю. Революция все же здорово замутила писательские мозги. Что Бальзак с его лживыми «Шуанами», что Гюго с его подлым «Девяносто третьим годом»… Любимый же мой мальчишка Рембо романов не писал, «Сезон в аду» трудно почесть за таковой. Но наши-то, дореволюционные, русские романы? Отчего (напомню, что я почла быть откровенной) в мой список они отнюдь не попали?

«Бесы» – книга величайшая, оказавшая неоспоримое влияние на каждого разумного русского человека. Но я определенно знаю, что не хочу коротать время на необитаемом острове с «Бесами» Достоевского.

Вот не хочу и все.

Я некогда прошла через Достоевского, как юный дикарь проходит путь инициации: задыхаясь от боли, изнемогая от перенапряжения душевных сил, страшась, переживая минуты лучезарных откровений… Достоевский придает душе форму, навсегда. Но инициацию нельзя пройти дважды. Достоевского я давно уже не открывала. В отличие, кстати, от Пушкина, но Александр-то Сергеевич все больше по повестям… Но где же хотя бы Гончаров? Ведь люблю весьма. А вот в шалаш из пальмовых листьев, в одиночество, предпочту другое.

Ну что в этой английской литературе такого, что в минуту жизни трудную рука непроизвольно тащит ее с полки?

Какой-то особый заряд жизненной силы? Может статься, и так. Ведь, строго говоря, и нет ее уже давно, никакой Англии. Она разрушила себя изнутри, она даже видимости своей не сохранила. Но литература ее, точно так же, как и во времена былого величия, живет. И дает силы жить.