Кавказская головоломка

Москва, 01.10.2012
Какова сегодня в целом ситуация на Северном Кавказе? Насколько серьезно власти на Кавказе относятся к проектам по строительству туристических курортов в округе? Как пытаются решать земельный вопрос на Кавказе? Почему по-прежнему уезжают русские? В чем необходимость создания казачьей полиции?

— Здравствуйте, господа. На днях губернатор Краснодарского края Александр Николаевич Ткачев сказал, что терпение лопнуло, он благословляет казачью полицию заниматься контролем за миграционными процессами и, как он выразился, жестко наводить порядок по всей поляне. По мнению господина Ткачева, он раньше полагал, что у него есть некоторое время, пока барьером на пути нежелательной миграции стоит Ставропольский край. А теперь он видит, что Ставропольский край уже не является барьером, потому он вынужден предпринимать срочные меры. Нам показалось, что это вполне достойный повод, для того чтобы поговорить о том, что происходит на Северном Кавказе. Сегодня у нас в студии специалист, у нас в студии руководитель Центра социально-экономических исследований регионов RAMCOM Денис Соколов. Здравствуйте, Денис Владимирович.

— Здравствуйте.

— Скажите, пожалуйста, как вы отнеслись к этому высказыванию господина Ткачева?

— Ну, это… в общем-то, высказывание находится в створе всех других высказываний господина Ткачева. Это популизм и попытка прикрыть реальные проблемы, ну, каким-то достаточно ожидаемым… и предполагается, что эта позиция будет воспринята на ура населением или политическим истеблишментом, заявление.

— Ну, там же не только заявление, там сформированы какие-то, не знаю, насколько дееспособные единицы, им положено из краевого бюджета какое-то жалование по 25 что ли тысяч рублей в месяц. То есть какие-то действия, не только слова.

— Ну, это, конечно, действия, но кроме как… в принципе такие подразделения или образования, или формирования, которые в принципе получаются незаконные, вооруженные уж невооруженные формирования, я не знаю, но это в любом случае это не совсем то, что называется, реализация государством своего права на монополию на насилие, да? Это немножко другая история.

— Монополия на насилие это самая та фраза, которую надо говорить в отношении Северного Кавказа. Я понимаю.

— Да, совсем другая история. Если эти дружины смогут пойти дальше, чем крышевание и так закрышеванного бизнеса или дальше участия в драках, похожих на бытовые разборки, может быть, это будет еще и опаснее. Скорее всего, конечно, все это остается именно на этом уровне.

— Но ведь, по-видимому, более чем очевидно, что идет довольно мощное демографическое наступление со стороны северокавказских регионов. Потому что там реально гораздо более высокая рождаемость, там реально избыточное население, там дикая безработица, они реально выходят из своих регионов, идут дальше на север, в следующие регионы. Разве не так?

— Да, я бы на самом деле... нет… конечно, миграционные процессы — это одни из базовых процессов, которые происходят на Северном Кавказе и вокруг него.

— Но это строго однонаправлено, я правильно понимаю?

— Ну, не совсем. Во-первых, я начал бы говорить, что есть демографическое отступление, в первую очередь. Потому что приток мигрантов из республик Северного Кавказа, например, в Ставропольский край, больше связан не с тем, что они кого-то вытесняют, а с тем, что они приходят на освобождаемые места. Население старожильческое, которое в основном это русскоязычное население…

— Там не только русские, там…

— Там русские, там в принципе даже…

— Там ногайцы еще.

— Ногайцы, да, скажем так, менее эластичны с точки зрения миграции, потому что у них альтернативные стратегии достаточно ограничены. Они могут поехать работать на север, а в связи со снижением доходов на севере и с достаточно резкой дискриминацией позиции выходцев с Северного Кавказа на нашем нефтеносном и газоносном севере там стало хуже. И эластичность миграционная ногайцев уменьшилась. То есть они не могут теперь, оставшись на севере, заработать на дом, заработать на более фундаментальный миграционный процесс, не все. То есть очень тяжело найти работу, которая позволяет зарабатывать сильно больше, чем на аренду квартиры в том же самом Сургуте или Ханты-Мансийске, или Тюмени.

— Понятно, да. Поэтому они вынуждены быть на месте. Их там теснят даргинцы, там, кто-то еще.

— Ну, на самом деле кто теснит, это, конечно, такой сложный вопрос. Конечно, межэтническое напряжение существует, потому что это дискурсивная такая ситуация, которая очень сложная. Очень сложно в ней разобраться. Может быть, успеем, может быть, не успеем. Самое главное, что…

— Вы имеете в виду, разумеется, не нашу телепередачу, а российские власти?

— Я имею в виду пока телепередачу.

— А, передачу… точно не успеем, потому что я Вас скоро с этого места сдвину.

— А вот интересно, что когда приезжают мигранты, русскоязычное или другое население старожильческое ровно с такой скоростью выезжает, с какой может продавать свои дома и паи. Есть спрос на паи. Пай — это доля, оставшаяся от колхозной системы, и сейчас эта доля очень сильно недооценена, это большая проблема Ставропольского края, потому что пай стоит 100 тыс. рублей, притом что это 10 гектаров в среднем.

— Притом что эта земля дай Бог всякому.

— Притом что это прекрасная земля, то есть земля недооценена минимум в 10, а то и в 20 раз. Это проблема. Если эту ситуацию изменить, а эта ситуация связана именно с формированием окончательным собственности на землю, с государственными институтами, с межеванием земли, ситуация с миграцией тоже будет существенно более благоприятной. Потому что…

— Ага, это очень хорошая мысль, потому что это хоть какой-то свет вдали…

— Да.

— … хоть на что-то можно ориентироваться. Потому что так все выглядит довольно мрачно.

— Да, и на самом деле интересно, что в принципе… почему уезжают русские. В первую очередь, потому что разрушена та система хозяйствования и та система жизни, которая была им привычна. Русские привыкли работать на работе — они привыкли работать в колхозе, они привыкли работать в более-менее выстроенной хозяйственной организации, в которой ценится профессионализм, ценится лояльность организации, ценится долгая работа на одном и том же месте. В новых условиях, когда государство рассыпалось, государство не защищает ни жизнь, ни собственность, ни контракты, в этой ситуации, когда колхозная система рухнула, была она плохая — хорошая, можно много про это спорить, но как ни странно, более—менее сохранившиеся населенные пункты в Ставропольском крае своей сохранностью обязаны больше долгожителям-колхозам. Если председатель прожил долго, это крепкий председатель, хозяйство существует.

— Оно уже может называться, как угодно…

— Оно может называться, как угодно…

— … хоть акционерное общество, хоть товарищество, хоть что хочешь.

— Да, но это все равно тот общий ресурс, вокруг которого концентрировалось население.

— Понятно. И за которым сила традиции, кроме всего прочего.

— Да. Как только этот гвоздь вылетает…

— Все сыпется.

— … все рассыпается.

— Понятно.

— И уезжают сначала. Сначала уезжают, потом приезжают мигранты. Самое главное не то, что приезжают мигранты, самое главное, что уезжают…

— А то, что уезжают старожилы.

— … что уезжают, что рассыпается государство. Вот самое главное — это приватизация государственных институтов.

— И в этом смысле казачьи разъезды помогут, как мертвому припарка.

— Конечно. Это не решение проблемы, это…

— Понятно. А вот такой демографический (чтобы не сказать более длинных слов), такой демографический натиск из регионов Северного Кавказа идет только на север, в Россию? На юг, в закавказские республики, не идет?

— В меньшей степени, там же не так… там нет…

— Там не высвобождаются места.

— Да, высвобождающихся мест.

— Поэтому там такого напряжения нет, на тех границах?

— Ну, да, наверное, так. Наверное, так, да.

— Очень хорошо. Теперь, если позволите, прямо непосредственно к этим регионам кавказским. Скажите, пожалуйста, вот, вопрос, ну, просто для того, чтобы понять, почувствовать атмосферу. Вот многочисленные мультимиллионеры, миллиардеры родом оттуда Керимов, Гуцериевы вот они вкладывают в родные края?

— На Кавказе есть традиция вкладывать в родное село, в малую родину. Это в основном…

— Это не бизнес-вложение.

— Это не бизнес-вложение, конечно.

— Это благотворительность, ислам велит быть благотворителем…  Это все понятно. Я имею в виду бизнес-вложения.

— Существенных бизнес-вложений, конечно, нет.

— То есть они сами не верят в бизнес-перспективы своих родин?

— Нет, ну, просто на Северном Кавказе сегодня инвестиционного климата не существует.

— Это для посторонних. Но для своих, как я теперь понимаю, для своих тоже.

— Для своих тоже тяжело на самом деле. То есть есть вручную созданные какие-то структуры, например, работает, но это больше связано с Западным Кавказом, работает или с традиционно существующим бизнесом, например, работает Кизлярский коньячный завод, и работает.

— А он так и работает? Никто не разграбил, не…

— Он работает, он приносит доход…

— Да.

— … за него идет конкуренция, это финансовый поток, который контролируют. На Кавказе в основном деньги вкладывают не в активы, деньги вкладывают в то, чтобы контролировать финансовый поток. То есть это единственное… а главный финансовый поток, конечно, бюджетный, поэтому в основном эта история есть. Там, нефтяной транзит, есть оставшееся что-то… 

— Нет, ну, кизлярка это святое дело.

— Да, есть кизлярка прекрасная, есть цементный завод в Карачаево-Черкесии.

— Поскольку там очень оживленное частное строительство, это очень важный ресурс, конечно.

— Да-да-да, конечно, там огромное… особенно в Дагестане, особенно в Дагестане частное строительство, я сейчас не назову цифр, но это 200 млн штук кирпичей — это только внутреннее производство примерно. То есть много строят, очень много.

— Что само по себе хорошо. Вы сказали, что принципиальным фундаментом неустройства в Ставрополье, на Кубани остается неопределенность земельных отношений. А на самом Кавказе?

— Я не столько про Кубань… да, я просто про Кубань плохо знаю.

— Хорошо, на Ставрополье.

— Про Ставрополье, да.

— А на самом Кавказе, в кавказских регионах?

— Так это одна из главных проблем. Просто на самом… в кавказских республиках есть острейшее малоземелье…

— Да, оно там было всегда.

— Оно там было всегда.

— Такая география.

— Поэтому там земельный вопрос разрешить только внутри самих республик, ну, практически невозможно.

— Не понимаю вас. Как так?

— А потому что там количество людей, которые претендуют на землю, причем претендуют с некой долей легитимности все, оно существенно превышает тот лимит, который эта земля может просто прокормить. То есть если говорить про земли сельскохозяйственного назначения, то их недостаточно, для того чтобы дать работу тем…

— Там перенаселенность…

— Да.

— … довольно жуткая, да. Но Советы с этим боролись просто они там строили трудозатратные предприятия.

— Да.

— Но они сейчас… они все перестали работать уже, ну, почти все  давным-давно.

— Да.

— Что сейчас делается?

— Сейчас… ну, как, с точки зрения системы, не делается ничего. Есть трудовая миграция выходцев с Северного Кавказа по всей территории Российской Федерации…

— Она не регулируется никаким образом?

— Ну, она не регулируется, она регулируется самими людьми, она достаточно организованна.

— Нет, если самими людьми, то как она организованна, не очень понимаю.

— Через диаспоры, через систему связей, через социальные сети. То есть это…

— То есть она не только организованна, она зрячая. Она не организованна, она все равно…

— Она зрячая, да…

— Она дисперсная…

— Она регулируется, да. Потому что люди едут туда, где есть работа.

— В основном это возвратная миграция или это люди приезжают насовсем?

— В основном, да. Есть какое-то количество людей оседают, но в основном это возвратная миграция, и трудоспособное население, молодое, там, от 18 до 40 лет — это большая проблема, потому что в Дагестане такого населения очень много. Дагестан — самая большая республика, самая такая…

— Ну, самая населенная.

— Самая населенная, самая большая с самой мощной теневой, ну, не теневой, скажем так, нелегальной экономикой. Теневая, потому что там невозможно построить другую. Не потому что люди хотят уйти в тень, а просто там нет света, получается. И это огромное количество людей, которым по большому счету очень сложно найти себя в жизни на сегодня. Потому что образования они не получили приличного, потому что оно уже рассыпалось, профессии…

— Вы говорите только о высшем образовании или о школах тоже?

— Я говорю о школах и о профессиональном образовании, о высшем. То есть нет образования, очень сложно с профессиональными навыками. Конечно, люди очень работящие, люди стараются выжить любой ценой, но…

— Люди, которые выживали на маленьких наделах в горах, они лентяями не бывают.

— Да-да-да. Но при этом что получилось? В горах сельское хозяйство нерентабельно. За очень редким исключением, вроде, например, садоводства — абрикосы выращивать. Или в предгорьях наперекор всему выращивают капусту в Левашах, или откармливают крупный рогатый скот в огромных количествах — гораздо больше, чем весь юг кормит. Там 50 тыс. голов единовременно. То есть люди очень трудолюбивы. Но при этом это все равно локальные истории, а в горах нет возможности построить рентабельное сельское хозяйство. На глобальном рынке оно бессмысленно. Люди спускаются на равнину, но равнина и так населена.

— Вот, Вы сказали, что земельный вопрос не разрешим в рамках самих этих регионов. Что вы имели в виду? А разрешим как?

— Либо опять же то, что делали… либо создание рабочих мест в городах, потому что урбанизация — это один из таких же базовых процессов, как и миграция, на Северном Кавказе.

— Ну, там же он не просто остановился, там же он повернулся вспять за последние 20 лет.

— Урбанизация?

— Да.

— Почему?

— Насколько я понимаю, нет же работы в городах, а что там находится?

— В городах работы нет, но при этом торговля и разные виды услуг, они все равно привлекают людей. Стройка, торговля, разные виды услуг, бюджет…

— То есть урбанизация идет? Отток населения с села идет?

— Урбанизация бешеная, причем она очень сильно возросла, когда нефть подорожала, появился достаточно мощный бюджетный рынок. Вокруг этого бюджетного рынка сложилась огромная сфера услуг — это строительство, обслуживание и так далее, и города растут. Ну, как не все. Например, Махачкала — это город, наверное, самый динамичный на всей территории Российской Федерации. С 320 тыс. населения Махачкала была до 1990 года, сегодня это минимум 700 тыс., а если брать с тем, что мы можем сказать агломерация, то это уже за миллион.

— Но это сугубо постиндустриальный город, там ничего не делается, кроме сферы услуг.

— Нет, там есть…

— Строительство, торговля и все собственно.

— Там есть мануфактура, там делают мебель и вывозят за пределы…

 Небольшие предприятия, да?

— Небольшие предприятия, но достаточно… но их много.

— И они трудопоглощающие, да?

— Да, а самое, на самом деле такой шедевр постсоветской Махачкалы — это обувь, это производство обуви. Потому что Махачкала производит, может быть, 20% всего российского производства обуви, всего российского объема обуви.

— Пока вы говорили о том, что вроде бы как-то само складывается. Сами люди умели производить обувь, вот, они этим активно занимаются. Вот, на каком-то клочке земли умели растить капусту, они ее растят больше, чем прежде. А вот…

— Этого мало.

— Вот!

— Этого катастрофически мало.

— А гигантские федеральные усилия через Хлопонина, через все эти огромные надстройки, туда же идет дикая доля российского бюджета. Она что-нибудь дает? От нее происходят рабочие места?

— Она, к сожалению, пока не так эффективна, как человеческая предприимчивость.

— Но, видите, она и не может быть так эффективна. Но она зато гораздо крупнее.

— Ну, как крупнее. Например, обувь в Махачкале дает рабочих мест до 50 тыс. 50 тысяч. Все сообщения про создание рабочих мест усилиями мощных капиталовложений, это 200, 500, 1 тысяча.

— А вот разговор про кластер туристский это что?

— Кластер — это очень сложная история.

— Кто же говорит, что простая? Но она большая.

— Она очень большая. Она такая большая, что ее очень сложно реализовать в наших институциональных условиях не только на Кавказе, но и в Москве. Сложная. У нас крупные инвестиционные проекты, как показывает саммит АТЭС, слишком большие издержки на них.

— Видите, какое дело, я же Вас не спрашивал, потому что я понимаю, что бы Вы ответили, эффективно ли расходуются. Конечно, неэффективно. Но какая-то польза от них есть? Вот о чем я спрашиваю.

— Какая-то польза есть.

— Потому что от тех денег, которые ушли на Дальний Восток, какая-то польза есть. Из двух мостов, которые построили к саммиту АТЭС, один был позарез нужен. Второй не нужен был ни за чем. Но один-то был нужен, то есть польза имеется. А вот там как?

— Сейчас, если проект туристического кластера окажется полезным для развития Приэльбрусья, а он вроде бы пытается быть полезным для развития Приэльбрусья, — это уже существующий горнолыжный курорт, который, там, 5-7 тысяч туристов единовременно мог обслуживать. И такие же конструкции в Карачаево-Черкесии. Это может быть очень интересно, потому что для Кабардино-Балкарии и где-то для Карачаево-Черкесии туризм может быть одним из флагманов, одним из локомотивов экономики.

— Но это же на самом деле очень небольшие регионы.

— Да. Но это регионы очень небольшие.

— Вот, они вполне могли бы, действительно, стать такими моно, но не совсем моно, с ведущим неким направлением.

— У них это может быть, и в принципе, если бы удалось выстроить четкое взаимодействие между инвестиционными проектами крупными и тем малым бизнесом и муниципальными сообществами на местах, которые находятся на Северном Кавказе, выстроить то, что называется, коалицию роста, которую можно было бы построить, можно было бы в принципе создать, это было бы на самом деле эффективно и хорошо. Это когда… потому что одна из больших проблем на Северном Кавказе — это то, что там нет коалиции роста. Там есть коалиция статус-кво, поддерживает…

— Ну, понятно, потому что бюджетные деньги идут сами, и они уже идут по хорошо выложенным мрамором арыкам, все идет куда надо, а что, собственно, менять? Всем все нравится.

— А статус-кво там — это бешеное неравенство, это коррупция, это даже не то слово, там просто другое устройство государства. Это полностью приватизированные государственные институты. Поэтому статус-кво там, с точки зрения развития экономики и вообще с точки зрения модернизации, он просто неприемлем. И он должен быть изменен. И главная задача государства — это создать условия, в которых могли существовать интересы на изменение статус-кво…

— Но, видите, какое дело, если я правильно понимаю, там существует довольно мощный интерес на изменение статус-кво, далеко не такой, как всем нам хотелось бы увидеть. Я говорю о радикальном исламе, который тоже говорит о том, что этот статус-кво непереносим, что этого государства нет, что оно должно быть сведено, что должен быть… вы это все знаете лучше меня.

— Да, это реальная позиция, да, которая существует.

— Вот, до какой степени силен сейчас этот исламский фактор, фактор радикального ислама? И какова динамика он усиливается, он стабилизируется, что там происходит?

— Протестные настроения на Северном Кавказе растут.

— Протестные настроения, когда неравенство на уровне анекдотов о Ходже Насреддине, оно не может не расти… это понятно. Оно протестное только исламское?

— На Восточном Кавказе это протестное настроение в основном опирается на ислам. Причем на ислам фундаментальный. Потому что на самом деле это наиболее последовательная система взглядов, которая не имеет внутренних противоречий. Любые построения, которые связывают ислам и государство, — это достаточно противоречивые конструкции, потому что государство само по себе чудовищно там, это проблема. И очень многие люди пытаются с этим что-то делать, на самом деле нет такой ситуации, что всех это устраивает. Очень сложно, очень сложно разрешить эту проблему. На сегодня у меня такое ощущение, что в принципе нет готового решения, нет ни у кого. Потому что те инструменты, которыми сейчас обладает и может пользоваться власть, они оказываются неэффективны. Просто инструмент насилия, скорее всего, не может быть применен и пока…

— Ну потому что там, насколько отсюда по газетам видно, журнальным публикациям, там же не очень понятно, у кого сил больше.

— Да. Это не вариант. В любом случае это приведет, скорее всего, к катастрофе. А комплексные меры, когда применяются, и реформа образования школьного, потому что следующее поколение будет еще более агрессивным, чем то, которое есть сейчас.

— Потому что оно еще… ничему не учили.

— Да, потому что то, что создает, то, что формирует национальное государство, кроме, там, армии, границ, это еще школа, это образование среднее.

— Бесспорно.

— А этого нет. Катастрофически школа рассыпается, школы нет. Это занять и дать какую-то перспективу тем людям, которые уже не выучились, не имеют профессии…

— По крайней мере, какой-то их части, потому что их же очень много.

— Да, их больше… их 100 тыс. как минимум в том же самом Дагестане, а то и больше. Это огромное количество людей, это, как огромная свалка сена, к которой только спичку поднести. Вопрос здесь не в радикальном исламе, любая идеология протестная — она будет воспринята.

— Видите, Вы, разумеется, правы, что спичку можно поднести, можно зажигалку. Но пока подносит именно спичку пока именно радикальный ислам.

— Да.

— Как Вы расцениваете попытки, к сожалению, насколько я понимаю, на какое-то время прерванные убийством в Дагестане весьма уважаемого человека, который пытался это сделать, примирение официального ислама с исламом неофициальным это возможно?

— Да, конечно.

— Что для этого нужно?

— Но за счет существенной… Да, это примирение идет, оно как бы не прервалось, оно идет на уровне…

— То есть с убийством Саида-эфенди ничего не остановилось?

— Ну, на уровне общин все равно идет примирение людей, на уровне общин оно происходит, его не остановить.

— Так это хорошо. Потому что в принципе может идти прямо противоположный процесс.

— Если государство в этом будет участвовать в качестве союзника — это хорошо…

— Чьего? Чьего?

— Этого самого примирения. Если государство будет выполнять свою, будет пытаться выполнять свои государственные функции. Если государство сможет предложить разным конфессиям ту платформу, на которой все сойдутся, то есть на самом деле соблюдение прав…

— Соблюдение элементарных уголовных законов.

— Элементарных уголовных законов, да. Безо… понятно, то, что…

— Дееспособная полиция попросту.

— Да, да. Если дееспособная полиция будет справедлива, и она будет действовать в интересах всех конфессий, это та точка, на которой государство может выиграть. Но на сегодня она пока не показывает этой…

— Вот, я как раз хотел спросить, сегодня Вы не видите движения в эту сторону?

— Со стороны государства — нет пока. И я не вижу на самом деле пока, к сожалению, внятного проекта, такое ощущение, что… на самом деле его очень сложно получить, потому что его нет ни у кого. У критиков государства по большому счету тоже нет проекта.

— Есть. Называется халифат.

— Нет, я имею в виду критиков государства со стороны экспертного сообщества.

— А-а.

— Про халифат — это не критики, про халифат — это оппозиция такая. Это не критики, это оппозиция, которая хочет, которая готова взять власть, да? Это совершенно другая история.

— Прошло уже довольно много времени с тех пор, как был (для многих неожиданно) образован новый федеральный округ, во главе его поставили Александра Геннадьевича Хлопонина, говорили о том, что у него будут полномочия чуть не генерал-губернаторские, ну, так не получилось, но довольно большие полномочия у него есть. Вот, за прошедшее время как бы вы оценили сдвиги происшедшие, не происшедшие в связи с этим нововведением?

— Ну, хотелось бы, чтобы было больше сдвигов. Если честно. Я бы так сказал.

— Но что-то происходит?

— Что-то происходит. Но происходит пока настолько медленно и настолько мало, что это даже сложно оценить, это хорошо или плохо. Где-то действия полпредства оказываются вполне адекватными и своевременными, а где-то они, наоборот, очень уж неожиданные.

— Это, по-видимому, зависит от подбора людей в конкретном месте?

— Да. Я думаю, что в принципе, скорее всего, там команда полпреда к сегодняшнему моменту, может быть, составила себе какую-то модель того, что происходит вокруг, такое представление.

— Только сейчас?

— Да, а это сложно очень.

— Но они и пришли-то не на пустое место, перед ними работали другие люди.

— Проблема в том, что у нас нет как бы экспертизы, которая реально моделирует ситуацию на Кавказе. Дело не в том, что нет людей, которые могли бы этим заниматься. А просто по большому счету заказ не сформирован. Заказы на уровне полгода-год каких-то исследований, каких-то социологических опросов на тему рейтингов одной или другой партии, на тему будущих выборов. Это не создает картинки.

— Я вас понимаю.

— Картинки нет.

— Понимаю Вас, Денис Владимирович. Ну, вот, видите, господа, ситуация там неимоверно сложна, а вот специалист говорит, что картинки нет и непонятно, кто и когда ее получит. Но ведь специалист же нам сказал довольно простые вещи, которых никто не хочет слышать. Разберитесь с землей, сделайте дееспособную полицию. И то, что останется неимоверно сложным, перестанет быть таким опасным. Спасибо.

У партнеров




    «Киберзащите промышленности нужны глобальные решения»

    Директор департамента защиты информации и IT-инфраструктуры «Норникеля» Дмитрий Григорьев — о применении информационных технологий и коммуникаций в мирных целях

    Маркировка товаров: что делать и чего ожидать бизнесу

    с 1 июля стала обязательной маркировка табака, в декабре 2019 года добавят еще четыре товарные группы. Штраф за нарушение закона о маркировке будет достигать 300 тысяч рублей

    "Персонализация каналов продаж в ритейле"

    Компания «Той.ру» одна из первых внедрила в рознице омниканальную систему обслуживания клиентов. Учредитель сети Алиса Лобанова поясняет, чем этот опыт может быть полезен другим ритейлерам

    Продается завод металлоконструкций в Красноярском крае

    Действующее предприятие с многолетней историей - Восточно-Сибирский завод металлоконструкций (г. Назарово, мкрн Промышленный узел, 8) выставлен на торги.
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Вашингтон занервничал: Россия готова присоединиться к системе платежей Instex
      Европа включилась в борьбу с засильем американского доллара, помочь в этом ей может Москва
    2. На фестивале Усадьба Jazz в Доброграде 27-28 июля выступит Леонид Агутин, Евгений Маргулис, Мариам Мерабова, Billy’s Band и другие!
      27-28 июля фестиваль Усадьба Jazz во второй раз пройдет в Доброграде. В прошлом году фестиваль посетили более 5000 человек, а в этом году гостей будет еще больше, ведь в музыкальной программе фестиваля только самые любимые артисты.
    3. У ипотеки появится альтернатива
      Владимир Путин поручил правительству до 10 октября разработать механизмы обеспечения малоимущих жильем
    Реклама