О чувствах, вере и ответственности

Москва, 02.11.2012
Каковы сегодня отношения церкви с государством? Как проходит обсуждение законопроекта «О защите религиозных чувств граждан РФ»? Насколько правомерны юридически меры, предлагаемые в законопроекте?

— Здравствуйте, господа. Государственная Дума собирается принять закон о наказаниях за оскорбление чувств верующих и связанных с этим прегрешениях. Для того чтобы обсудить возможные варианты этого закона, мы пригласили к нам в студию специалиста. У нас в студии доцент Свято-Филаретовского православно-христианского института, кандидат исторических наук Ирина Карацуба. Здравствуйте, Ирина Владимировна.

— Здравствуйте.

— Скажите, пожалуйста, Вы посмотрели этот законопроект?

— Угу.

— Как он Вам?

— Страх и ужас в Лас-Вегасе или где это было… название этого фильма.

— В Лас-Вегасе это ладно. А у нас как? Чего страшного?

— Ну, Вы знаете, во-первых, извините меня, я никогда не была сильна в философии, это, по-моему, принцип Оккама, что не нужно умножать сущности без явной на то необходимости. Мне показалось, что, во-первых, все-таки соответствующие статьи есть и в Административном кодексе, и в Уголовном все-таки есть 282-ая в части оскорбления… 

— Ой, не напоминайте, 282-ая достаточно дурная… Да, Вы совершенно правы, то, что в 282-й плохо, будет еще хуже в этом законе.

— Ну, в любом случае там уже есть, и там есть даже это вот до 5 лет. Поэтому… это раз. Два, что на меня произвело, конечно, самое тягостное впечатление, я не могу понять, как определяется предмет, за который будут наказывать. Вот, религиозные чувства это что такое? Вот, не случайно… то есть, ну, опять же третьим пунктом нашей программы, того, что я хотела сказать, будет пункт, что, конечно, знаете, есть такая английская поговорка: Жизнь не так проста, как кажется, на самом деле она еще проще. Всем понятно, что это реакция, в общем-то, на то, что произошло 21 февраля 2012 года в Храме Христа Спасителя.

— Ну, скажем так, не только.

— И девушки сели, а статьи-то нету, значит, нужна теперь уголовная статья, не только административная. А, ну, в таковом качестве, я хочу напомнить, что даже внутри Русской православной церкви, Московского патриархата вполне достойные и заслуженные люди высказывали разные точки зрения. Чувства одних не были оскорблены, например, отец протодиакон Андрей Кураев, который сказал: ну, Масленица, ну, там пошутили, ну, надо бы пожурить…

— Господь с ними, с Пуссями. Давайте… Я хотел бы понять…

— Отец Павел Адельгейм, отец Вячеслав Винников…

— Я хотел бы понять логику. Вот, значит, Государственная Дума, все фракции в едином порыве приняли заявление, в котором пишут, я процитирую буквально два куска. На мой взгляд, противоречащих друг другу. Значит, они пишут, что в последнее время участились случаи оскорбления тра-та-та-та-та, в том числе сопряженные с насилием. Перечисляют. Убийство духовных лидеров, насилие в отношении верующих, спиливание крестов, разрушение храмов, кощунственные и хулиганские акции, вандализм на кладбищах, нанесение оскорбительных надписей — все эти действия тра-та-та. И в качестве вывода из этого наблюдения Государственная Дума отмечает необходимость усиления ответственности за оскорбление религиозных чувств граждан. Стойте, ребята. Убийство духовных лидеров, насилие в отношении верующих… причем какие-то религиозные чувства… вы про что? Значит, если вы хотите принять закон, в котором все перечисленное будет так или иначе дополнительно криминализироваться, я, например, полностью на вашей стороне, всецело за. Но вы же делаете какой-то странный вывод, вы констатируете одно, бороться собираетесь с другим. Бесчинство, насилие, про убийства я уж не говорю, — да, конечно, бороться. Оскорбление чувств — каких чувств? Чьих чувств? Как мерить будем? 

— Ну, вот, как раз отец Павел Адельгейм, протоиерей, один из самых таких авторитетных заслуженных священников нашей церкви, очень тонкий, что совершенно не характерно для нашей церкви, канонист, автор замечательной книжки «Догмат о церкви», он как раз в своем «Живом Журнале» написал несколько постов на эту тему. Один из этих постов назывался «Защищать нужно права, а чувства воспитывать». Обратите внимание, что вот в этой истории, которая все-таки, извините меня, началась с 21 февраля как последствие, пока как бы все… было время, когда все это шло очень мягко, и как-то никто не говорил об оскорбленных чувствах. А потом людям объяснили, что их чувства были оскорблены, и тут началось. Ну, это же манипуляция в некотором роде. 

— У меня впечатление, что манипуляция была прямо с обратной стороны. По-видимому, она была со всех сторон. И потому я бы хотел уйти от того давнего случая, потому что, ну, он случился и случился. На самом деле речь не только о нем, а эти гологрудые тетки, которые кресты спиливали, а это, действительно, убийство вождей традиционного ислама — ведь на самом деле процесс идет довольно мрачный. Процесс нарастания бесчинств и недопустимого поведения в местах особого значения. И почему бы это не отразить в законопроекте, я не понимаю. Это можно и нужно сделать. Просто зачем… зачем вылезать дальше?

— Вы знаете, я, что называется I am terribly sorry, но я не могу с вами согласиться. 

— По поводу?

— Процесс убийства священнослужителей, ну, давайте вспомним Ежи Попелушко, давайте вспомним отца Александра Меня, давайте вспомним убийство трех монахов Оптиной Пустыни. Это, Вы знаете, тут довспоминаемся…

— Нет, не довспоминаемся. Десятками не убивали.

— А что, сейчас убивают десятками?

— Да, убивают десятками.

— Кого?

— И на Кавказе, и в Татарстане. Да. Читайте газеты.

— Вообще-то я читаю газеты. Но оскорбление чувств верующих тут совершенно ни при чем.

— Вот! Вот и я про что. Когда речь идет о недопустимом поведении, убийство давайте, действительно, выведем за скобки, об этом разговаривать не стоит…

— Тем более что есть соответствующие статьи об убийстве.

— Да-да-да. Про это, действительно, есть, и там не нужно никаких дополнительных криминализаций. Вот, а бесчинное поведение в местах поклонения будь то религиозного, будь то, извините, светского, а какая разница? А жарить сосиски на Вечном огне — это не надо криминализовать? Может быть, надо. Я не знаю. Но это можно обсуждать. Деяния можно обсуждать. Слова — зачем?

— Да, вообще, обратите внимание, у нас сделана такая смелая, но, мне кажется, совершенно висящая в воздухе попытка привнести термины из церковного законодательства в светское законодательство: осквернение, святотатство, кощунство, богохульство. Это что за понятия для светского законодательства? Они определены в церковном законодательстве, вот, но у нас церковь…

— Насчет церковного просто не знаю, может быть, и определены. Но в УК их точно никак не трактуют, и не надо. Существуют вполне себе аккуратные слова вполне светского обихода: хулиганство, бесчинство. Да почему нет, почему они должны…

— Бесчинство это очень церковное слово. Осквернение очень церковное слово.

— Осквернение я не говорил. Хотя…

— Оскорбление религиозных чувств мне тоже не очень понятно…

— Нет, что такое место, в котором есть свои порядки поведения, я могу понять, я могу себе представить, как с соблюдением правил современной юридической техники это написать. Да, если тебе очень хочется выкрикивать что-то такое, не вполне соответствующее представлениям данной религиозной общины, выкрикивай там, где это община не собирается. По-моему, это очевидно.

— Вы знаете, тогда в таком случае у музея, например, тоже есть свой кодекс…

— Без сомнения.

— … и своя неприкосновенность…

— Без сомнения.

— … и тогда мы должны начинать не с 21 февраля 2012 года…

— А это вы с него начинаете.

— …а с 2003 года, с выставки «Осторожно, религия!», когда алтарники пришли в музей, разгромили этот музей, и потом виноваты были не алтарники, за которых вступился Патриарх Алексий II, предшествующий наш, а виновато оказалось руководство музея, и эта история закончилась очень трагически, я имею в виду даже не штраф…

— А, может… 

— … Самодурову, Ерофееву, я имею в виду гибель Альчук, Анны Альчук… 

— Совершенно не помню, извините меня…

— Жена Михаила Рыклина, куратор этой выставки. 

— Отчего она погибла? 

— Это была странная история. Немецкая полиция пришла к выводу, что это самоубийство. Но ее муж Михаил Рыклин… она была найдена утонувшей в пруду в Берлине, но ее муж говорил, что она неоднократно получала угрозы от православных верующих…

— Ирина Владимировна, мы очень далеко уходим. Ну, получала она угрозы, замечательно. Я не знаю, не готов это обсуждать, как не готов обсуждать, например, того бравого молодца, который рубил икону… 

— Нет, но это вторжение церкви на территорию музея, да?

— Вторгаться вообще никуда не надо. Это… совершенно согласен.

— И, кстати говоря, приход «Пуссей» в храм был некоторого рода ответом, да? Вы в музей, мы в храм.

— Хватит уже этих «Пуссей», не могу больше.

— Напрасно.

— Они по храмам бегали довольно аккуратно.

— Понимаете, акция «Пуссей» продолжается. Она продолжается.

— Каким образом?

— В том числе и в нашей беседе. И пока…

— Это я и хочу остановить. 

— Не удастся. Нет, беседу, на здоровье. Акцию не удастся.

— Нет, именно акцию.

— Пока Богородица не выполнит их молитву, она будет продолжаться.

— Понятно, Вам лучше знать, что должна делать Богородица. Тем не менее, у меня вопрос на самом деле серьезный. Я бы хотел понять, можно ли воспрепятствовать чрезвычайному раздуванию предмета регулирования? Потому что для меня совершенно очевидно, что если, сохрани, Господь, закон будет принят в таком или примерно таком виде, как сейчас он запланирован, как он сейчас написан, то этим воспользуются далеко не те, кто предполагается. Мы знаем, кто умеет сильнее всех обижаться. Мы знаем, кто умеет так оскорбляться, что потом режет, жжет, насилует. Мы совершенно напрасно даем козыри, которых там и так хватает. Зачем мы это делаем? Зачем мы даем возможность трактовать самым агрессивным образом то, то трактовке вообще не подлежит? Вам не кажется, что это надо останавливать?

— Мне кажется, что это нужно останавливать, но как историк я должна заметить, что тут есть некоторая закономерность. В эпохи, когда ничего не получается с политикой, когда в политике поражение за поражением, когда нарастают, мягко говоря, критические настроения, начинают бороться за мораль и нравственность. Это такой железный закон. Вот, мне кажется, что то, что наша Дума начала вот с мая, лета, оно в русле этой традиции лежит, тем более, что легитимность нашей нынешней Думы, … мягко говоря, сомнительна лично для меня, по крайней мере.

— Бога ради, у нас другой нет. И потом, я не очень понимаю, там далеко не все, что там происходит, происходит в русле борьбы за мораль. А предложение ставить клеймо «П» на руку водителя, который попался на езде в пьяном виде — это тоже борьба за мораль? Люди перестали понимать, что подлежит регулированию, что не подлежит регулированию, что можно, чего нельзя. Что есть вещи, которые должны регулироваться нравственностью общества — не отдельных индивидуумов, а общества. Общество должно отбраковывать какие-то типы поведения. Не закон, а общество. Они пытаются его подменить. Да, это есть. Как это останавливать? Как с этим бороться?

— Хороший вопрос. Я Думаю, кстати говоря, что если люди пытаются подменить собой нравственность, то это означает, что нравственность находится в каком-то диком кризисе…

— Она и находится.

— … и они не видят других способов, кроме как возвращаться к совершенно средневековым методам. Потому что клеймление это метод, там, Соборного уложения 1649 года…

— Причем тут Соборное уложение.

— … ну, петровского законодательства.

— Уголовное законодательства большинства стран клеймление так или иначе применяло и абсолютно не в религиозных вопросах.

— Ну, мы про нашу страну говорим.

— Да, значит и у нас…

— Можно и другие вспомнить. Лилию на плече…

— Лилию на плече… у нас букву В на лбу вор тоже клеймили. Все это тоже когда-то было. И просто непонятно, как жить. Значит, они подписали, все фракции Думы подписали это заявление, они считают, что они это заявление и выполняют. Как им объяснить, что они делают не совсем это?

— Ну, я Думаю, что тут как-то голос общественности должен раздаться. И он уже раздался…

— Откуда?

— Общественная палата, например, выступила с очень резкой критикой. Потом как-то все-таки у нас как-то мало люди прислушиваются к экспертам. Есть же эксперты по этим вопросам: есть эксперты-религиоведы, есть юристы, были соответствующие высказывания, например, такого авторитета, как Тамара Морщакова, как Генри Резник, как Александр Пчелинцев. Много как историк озвучил Николай Сванидзе на заседании Общественной палаты. Хотелось бы, чтобы это как-то было услышано. Ну, если это не будет услышано, и если этот закон будет принят, даже пусть с какими-то минимальными или максимальными поправками, то откроется ящик Пандоры, и все будут судиться со всеми. И этот ящик закрыть уже будет невозможно 

— Мне бы очень хотелось с Вами согласиться, что, вот значит, если этот закон пройдет в таком виде, в каком он прошел, то откроется ящик Пандоры, все ужаснутся — не ужаснутся. Потому что Вы справедливо заметили в начале нашего разговора, что у нас есть недоброй памяти 282-ая статья, которая немногим лучше того закона, который мы сейчас обсуждаем, которая действует, причем действует, на мой взгляд, все более беспардонно уже несколько лет, и как-то никто особенно не возмущается, никто как-то особенно не протестует. Да, есть люди, для которых слово 282-ая статья, ну, вот, просто неприятно, таких людей мало. Тут не так получится?

— Ну, вы знаете, все-таки сейчас все, что связано с религией в той или иной форме, настолько остро переживается обществом, в том числе и людьми нерелигиозными, потому что для многих атеистов их чувства по отношению к религии тоже совершенно религиозны ненависть к религии, да? Настолько все это переживается…

— Абсолютно религиозные, конечно.

— Да, настолько все это переживается остро, что так вот просто, мне кажется, гладенько это не пройдет.

— А я не сказал, что гладенько. С 282-й не гладенько — выносятся один за другим довольно отвратительные приговоры, это не гладенько. И ничего.

— И соответственно все-таки уровень общественного осуждения и готовности общества к тому, чтобы перейти от слов к делам, возрастает. Это же видно по всем социологическим и прочим исследованиям. Вот, и мы хотим как бы получить еще одну… 

— Вот, если можно, чуть-чуть поподробнее насчет перехода к действию. Я что-то ничего такого не слышал.

— Нет, ну, вот, например, Михаил Дмитриев в последних фокус-группах зафиксировал эти результаты.

— Да, я видел.

— Ну, я не знаю, как это оценивать, я не социолог. Но, видите ли, по реакции окружающих я вижу, что степень, так скажем, неодобрения растет.

— Неодобрения чего?

— На букву Ф. Всего. В том числе и прежде всего, государственной политики. А также деятельности нашей Думы.

— Ага, то есть никаких конкретных выводов, просто это будет еще одна лопата в кучу всеобщего неодобрения, так я понимаю.

— Ну, это, как мне кажется, будет как бы еще одним таким катализатором процесса, так я бы сказала. Плюс, конечно, меня больше всего, честно говоря, ставит в тупик позиция именно Русской православной церкви, Московского патриархата. Потому что, мне кажется, что до такой степени рубить сук, на котором сидишь…

— Это вы о чем?

— Это я обо всем.

— Тоже на букву Ф, я понимаю.

— На букву Ф, да. В том деле, о котором вы не хотите говорить, как раз и проявилось как бы главный лично для меня такой, как это у Райкина, рекбус и кроксворд, потому что, понимаете, мы из христианства, если вы называетесь христианами, то есть последователями Христа, мы из христианства концепт милосердия не вынем. Оно невозможно без милосердия. А церковь не проявила ни капли милосердия по отношению к этим девушкам. Ни капельки. Притом что они извинились, и не раз извинились, и назвали свой поступок этической ошибкой, с чем я, например, не согласна. Это не была этическая ошибка, на мой взгляд. Но они это сказали, и ни капли милосердия, да? И до такой степени, простите меня, пожалуйста, отрекаться от Христа, но как бы… а что же вы тогда…

— Ирина Владимировна, мы все это слышали и читали столько тысяч раз, это уже так осточертело, мне даже неохота проговаривать контраргументы.

— Я понимаю, да. 

— Потому что, ну, на самом деле, это дело кануло. Я бы, будь моя власть, хотя, как Вы понимаете, власть не моя, давно бы их выпустил и постарался про них как можно скорее забыть, пусть получают свои гонорары. Вот. Речь-то гораздо шире. Речь о том, что подрываются какие-то основы здорового самосохранения общества, здорового общественного баланса. Если обществу отказывают в праве судить, что важно, что неважно, отказывают в праве судить, что хорошо, что плохо, это присваивают себе люди, которые пишут какие-то странные законопроекты. Это на самом деле неправильно, это нездорОво, я вот, собственно, о чем. И мне бы хотелось приДумать, как с этим действовать. 

— Хороший вопрос. Но, понимаете, мы как эксперты можем только вразумлять словом как бы…

— Эксперты не вразумляют, вразумляют проповедники. Эксперты должны указывать на позитивные знания, которые освещают путь туда или сюда. Вот.

— Это если человек хочет получить позитивные знания, которые ему осветят путь туда и туда.

— А это не вопрос экспертов. Эксперт излагает позитивные знания, а ты понял, не понял — твои проблемы. Вот, какое позитивное знание? На что мы можем сослаться? Можем ли мы сослаться на какую-то, например, статистику? Есть, я почти импровизирую, хотя много про это читал, не все хорошо помню, есть какие-то законы сходного содержания там в Великой Британии… 

— Есть.

— … или в Германии, которые, там с 60-го или 62-го года мертвы, по ним нет судебной практики. Вот это можно написать где-то? Это можно свести воедино? Кто-то это делает?

— Конечно, это очень сильный аргумент. Для того чтобы свести воедино, это мне неизвестно. Но все религиоведы, я не раз и не два слышала эти высказывания, они говорят о том, что да, соответствующие статьи есть, они не действуют.

— Так это же надо рассказывать. Вот именно это надо рассказывать. Не то, что вы не удовлетворены уровнем милосердия святейшего патриарха, а то, что есть некое позитивное знание, которое вроде бы говорит, что нечего… 

— А вы считаете всерьез, что тот, у кого нет милосердия, будет Думать о каких-то там законах?

— Я считаю, что это не вопрос эксперта.

— Что именно?

— Не вопрос эксперта судить о чужом милосердии.

— Why not?

— Это право всякого человека, но это никак не право эксперта. Эксперт говорит о позитивном знании.

— То есть эксперт с моральной точки зрения ничего не отстаивает?

— С моральной, эксперт? Конечно, нет.

— Как интересно. А вот Карамзин был такой историк, да…

— Он не был экспертом.

— Ах, он историк, но не эксперт.

— Да, больше того, он даже создатель русской историографии, но он все равно не эксперт.

— Ну, I am terribly sorry. Ну, я тоже историк. Все время вспоминается мне формула Карамзина…

— То есть Вас интересует только мораль святейшего патриарха. Меня интересует…

— Меня святейший патриарх вообще не интересует.

— Так вот, давайте займемся делом. Что мы расскажем нашим дорогим законодателям, для того чтобы они оДумались?

— А я Думаю, знаете, как наши украинские братья говорят, бэсполэзно. Они не оДумаются. Они будут идти до конца. Вот. Ну и соответственно…

— Почему? По врожденной злобности.

— Нет, а потому что, к сожалению, нет никаких сдержек и противовесов. Потому что…

— Нет, если нет сдержек и противовесов, люди идут туда, куда хотят. Они хотят туда?

— Да, они туда хотят. А потом, знаете ли, кого Господь хочет… простите меня, пожалуйста, кого Господь хочет наказать, того он лишает разума. Это, по-моему, очень хорошо видно.

— Совершенно верно, но каждый раз…

— Опять же, молитва-то была к Богородице.

— Но при этом каждый раз наказанный Думает, что речь не о нем.

— Ну, это проблема наказанного. Я понимаю вашу тонкую иронию. Мне кажется, просто, вот, если говорить совершенно серьезно, что сейчас в стране начинаются, они давно уже идут на самом деле (год-два-три минимум), какие-то такие лавинообразные малоуправляемые процессы, повлиять на которые мы очень хотим, но вряд ли сможем. У меня такое ощущение.

— Да, это не исключено.

— В этой связи я вспомнила формулу Карамзина из описания опричнины. У него там есть такие замечательные слова: настоящее страшило будущим. Вот, мне кажется, мы сейчас вот в этом процессе. Поэтому вразумлять наших депутатов… ну, мы можем им сказать, что в западноевропейском законодательстве так-то, а по византийским канонам было так-то, а у нас никакие каноны не отменяются в Русской православной церкви, вообще в православной церкви. Это католики на Втором Ватикане почистили, деканонизировали того, сего, у нас нет. Но это же апелляция, знаете ли, к разуму. А для того чтобы к нему апеллировать, он должен быть, этот разум-то. А где он?

— Ну, в общем, Ваша позиция абсолютно безнадежна, да.

— Почему же безнадежна? Есть надежды и сверхнадежды как бы. Есть надежда на чудо…

— Да-да-да, вот. И ни на что более. Потому что все остальное… ну, о чем разговаривать? Мозгов у них нет, они нелегитимны, они хотят только того, чего вы не хотите, у вас нет точек соприкосновения с ними. Это абсолютно безнадежная позиция. Нет?

— Простите меня, пожалуйста, я пока еще с ума не сошла.

— Конечно.

— Поэтому прошу правильно понять то, что я сейчас скажу. У Христа с Пилатом какие были точки соприкосновения? С Каиафой, с синедрионом какие были точки соприкосновения?

— Ну, довольно много.

— Да ну?

— Да.

— Например?

— Соответствующие главы в Евангелиях рассказывают о том, какие точки соприкосновения искались…

— Но там не было никаких точек соприкосновения.

— Но я собственно даже не об этом. А кто у нас Христос? А кто Каиафа?

— Хороший вопрос. Но, во всяком случае, знаете ли, в Библии хорошо сформулировано: кому много дано, с того много и спросится. Вот. А что касается Каиафа…

— Так все-таки кто?

— … и синедриона… Кому много дано, тот у нас синедрион. А кому ничего не дано, тот у нас Христос.

— А кому ничего не дано?

— Боюсь, что большинству наших с вами любезных соотчичей.

— Значит, большинство наших любезных соотчичей — Христос?

— Ну, оно ему уподобляется в своих страданиях, мне так кажется.

— Страдания — это… это мы сейчас о чем? До того, как включили камеру, мы с Вами оба несколько пожимали плечами насчет того, что люди говорят о гонениях на церковь. Нет гонения. А про какие страдания?

— А я не про гонения на церковь.

— А какие страдания?

— Вы, может, про Крымск слышали, что там случилось. Про Беслан, может быть, слышали, про «Норд-Ост», про унижение человеческого достоинства на каждом шагу, про дело о Болотной, про ограничения гласности и всего остального…

— Замечательно. Но если…

— Но я, извините меня, я мать ребенка-инвалида…

— … этого совершенно достаточно для уподобления Христу…

— … я могу рассказать про детей-инвалидов, про их положение…

— … что сия жизнь земная полна слез…

— … Вам не надо рассказывать…

— … как-то довольно много слышал.

— Нет, ну, в западных странах ведь тоже есть законы, и там тоже есть дети-инвалиды, и их положение как-то не такое, как, например, у моего ребенка в некотором роде.

— Понимаю.

— И церковь мне тоже очень помогает с моим ребенком.

— Вот такая у нас ситуация с законом об оскорблении чувств верующих. Особенных надежд, как вы видите, она не внушает. Спасибо.

Новости партнеров




    РСХБ удвоил поддержку птицеводов-экспортеров

    В прошлом году Россельхозбанк выдал экспортерам мяса птицы около 56 млрд рублей, это более чем вдвое превышает показатели 2018 года

    Люкс для регионов

    Международная гостиничная сеть Radisson Hotel Group считает Россию одним из приоритетных направлений для развития бизнеса. Компания планирует открывать новые отели, в первую очередь в регионах

    «В гонке онлайн-банков мы догнали лидеров»

    Председатель совета директоров СКБ-банка Александр Пумпянский — об оптимальной доле онлайн-операций, затратах на онлайн-банкинг и будущем цифрового банкинга

    Умная квартира для умного города

    Умные технологии стремительно входят в жизнь. Сегодня искусственный интеллект может управлять не только домом и квартирой, но и целыми городами повышенной комфортности с комплексом инновационных инженерных решений

    Акции ММК сохраняют потенциал роста

    По мнению аналитиков, акции Магнитогорского металлургического комбината остаются недооцененными относительно конкурентов
    Новости партнеров

    Tоп

    1. Плохое электрическое равновесие
      Недореформированная российская энергетика живет по запутанному клубку правил, где соседствуют рыночные и административные механизмы. Никто не озабочен выработкой оптимального сочетания различных источников генерации и способов доставки и потребления электричества и тепла для каждого региона. Промышленные потребители страдают от повышения тарифов и по мере возможности обзаводятся собственной генерацией
    2. Тотальный блэкаут разума
    3. Шесть лет потери достоинства
      Шесть лет после украинского переворота — шесть итогов Майдана
    Реклама