Инвестиционный или Шемякин?

Владимир Громковский
экономист, предприниматель, инвестор
25 января 2013, 16:04

Один из пагубных экономических предрассудков, не дающих покоя псевдореформаторам, – бездумное предпочтение отечественной юрисдикции юрисдикциям офшорным. Вот вчера утром газета РБК-daily сообщила, что «академики РАН» намерены предложить правительству «разофшорить» российскую экономику. Между тем, как и во всяком действительном деле, а не в умозрении, никакого единственно правильного ответа здесь не существует, в чём бы правильность ни усматривать. Поэтому меры, которые принимаются или могут приниматься начальством против регистрации компаний, владеющих отечественными предприятиями, в офшорах, далеко не всегда полезны, а нередко и прямо вредны для отечественной экономики. Один из случаев очевидного вреда прямо касается области моих занятий – венчурного инвестирования.

Как известно, РВК (Российская венчурная компания) в июне прошлого года объявила очередной конкурс по раздаче имеющихся у нее средств существующим и вновь создаваемым венчурным фондам. На удивление всему миру и в резком контрасте с раздачами денег 2007 и 2008 годов условия отбора управляющих на право управления средствами РВК (в конечном счете из российской казны) были объявлены предельно гибкими – не говорю, что легко выполнимыми. Это удивительная и выдающаяся заслуга руководства РВК, которому низкий поклон! Готовность учитывать особые обстоятельства и особенности соискателей в интересах дела – нетипичный для государственных органов и компаний образ действий. Ведь чем меньше прописано в бумагах, чем шире возможности выбора и усмотрения, тем выше ответственность и риски лиц, принимающих решения: полное противоречие бюрократической логике. А именно профессиональное содержательное усмотрение, а не формальное соответствие каким-то умозрительным критериям, наиболее важно в таком тонком деле, как отбор управляющих фондами.

Однако при предельно широко распахнутых воротах отборщики не могут не иметь определенных предпочтений. Одним из таких предпочтений, причем заданных, по слухам, с самого высокого верха, называют выбор соискателем для фонда отечественной юрисдикции и формы инвестиционного товарищества. (За правдивость слухов не поручусь, но их правдоподобие велико, на взгляд аборигена отрасли.) Инвестиционные товарищества созданы законом чуть более года назад. (Об этом писал подробнее при обсуждении проекта закона: «Неограниченная безответственность», «Не "токмо волею пославшей мя жены…"», «"Вечнозеленые", или Свободу рук серьезным дядям».) Данный закон решил, в первом приближении, вопрос об отсутствии в российском праве такой общепринятой в мире и необходимой в инвестиционном деле формы, как товарищество на вере/коммандитное. (То, что под этим именем и по сию пору записано в Гражданском кодексе, не соответствует своему экономическому понятию, и потому практически не использовалось все 20 лет существования рыночной экономики в РФ.)

Смысл нового закона его создатели видели именно в том, чтобы инвестиционные фонды – прямых инвестиций и венчурные – создавались именно в России. Прошел уже год – а дело не сдвигается: новые инвестиционные фонды продолжают создаваться в офшорных юрисдикциях. Деньги РВК могут послужить средством поправить положение.

Вопросов – два. Первый – главный: стоит ли положение поправлять, или зачем вообще России необходимо иметь в своей юрисдикции инвестиционные товарищества? Особенно если учесть, что значительная, если не подавляющая часть инвестиционных фондов в мире, в том числе и американских, создается именно в офшорах. Включая и фонды, получающие деньги международных финансовых институтов, например ЕБРР. Офшорная юрисдикция «инвестиционных товариществ» – это мировая норма, а не печальное русское исключение, и тому есть вполне понятные экономически инвестиционные резоны.

Второй вопрос – почему сами по себе русские предприниматели/инвесторы не торопятся использовать форму инвестиционного товарищества?

Ответ на второй вопрос отлично знаю сам, будучи тем самым предпринимателем/инвестором. Про ответ на первый могу только догадываться. Предположу, хотят, говоря самыми общими словами, чтобы в России возникла полноценная «венчурная экосистема», подобная той, что существует в Кремниевой долине. А про то, что венчурные фонды самой долины совершенно необязательно зарегистрированы в ней (и вообще в США), – не знают, не помнят или не додумывают. Иными словами, полагаю, что мыслят (и действуют) в соответствии с неосновательным предрассудком. Нельзя исключить и какой-то неведомой вашему покорному слуге особой государственности мудрости в таком подходе – однако ранее никогда не случалось такого наблюдать, в пределах собственных понятий, так что вероятность такой мудрости оцениваю невысоко.

Важным экономическим смыслом регистрации компании в какой-то юрисдикции является уплата налогов – в уходе от налогов обычно и видят вред офшоров. Однако инвестиционные товарищества не являются юридическими лицами и налогов не платят (в этом и состоит основное экономическое значение данной формы: чтобы инвесторы не платили налоги на доходы от инвестиций дважды – сначала на прибыль фонда, а потом еще и на собственные доходы от него). Поэтому выгоды для казны от создания фондов в виде инвестиционных товариществ именно в России нет. Экономическая выгода не в том, чтобы фонд был зарегистрирован в России, но в том, чтобы он сюда инвестировал. То есть чтобы его средства шли на экономическое развитие страны. Впрочем, и место приложения инвестиций в венчурном деле не всегда совпадает с наибольшей выгодой страны: если русские инвесторы через офшорный фонд купят по дешевке долю в зарубежной суперкомпании, вроде «Гугла» или «Фейсбука», дающей гигантский рост капитализации, это может потом принести куда больше пользы Отечеству, чем вложение в какую-нибудь «пузатую мелочь» местного значения (как через налогооблагаемый доход инвесторов, так и благодаря доступу к лучшим технологиям).

Остается еще такая «выгода», как возможность чиновников «влиять» на компании, находящиеся на нашей территории, и «контролировать» их. Однако это как раз то самое, чего всякий предприниматель, а инвестор – в особенности, стремится – и обязан! – избегать. И избегает в том числе уходом в офшор: возможность какого-либо чиновника или органа правительства (причем любого, не только российского) неизвестным образом «влиять» является совершенно ненужным делу предпринимательским и инвестиционным риском.

Теперь ко второму вопросу – о том, почему венчурные капиталисты не горят желанием создавать фонды в России, в виде инвестиционных товариществ. Одна из причин – не вполне совершенное воплощение идеи товарищества на вере в инвестиционном товариществе, как оно сейчас выглядит в соответствии с законом о нем. Возможно, напишу об этом подробнее когда-нибудь – однако сейчас не видно особого смысла: несовершенства закона сравнительно легко исправить, была бы добрая воля законодателя. Куда более важной представляется другая причина, связанная именно с деловой экосистемой – точнее, с недоразвитием таковой в России.

Одна из общих причин, почему регистрация в офшорах представляется выгодной, – недостаточная простота покупки/продажи акций/долей в компаниях с иностранным участием в России. Для фондов прямых и венчурных инвестиций продажа доли в инвестированной компании – главная цель, именно так реализуется возросшая капитализация инвестиций. При этом цена и скорость продажи имеют нередко определяющее значение. Скажем, если кто-то подписал договор о купле-продаже в июле 2008 года и не успел зарегистрировать сделку до 15 сентября (обвал финансовых рынков), шансы, что она не состоялась бы, крайне велики. С течением времени может и просто меняться оценка компании – это также ставит сделки под риск. Между тем просто найти покупателя на инновационную компанию или долю в ней, не говоря уже о выгодной цене, – самая сложная задача изо всех решаемых управляющими фондами.

Однако в России продажа долей в компаниях с капитализацией свыше 20 млн рублей, или чуть более 3 млн долларов – гроши для успешных венчурных инвестиций! – требует разрешения  антимонопольных органов. Припомнить еще, что задача любой инновационной компании – это приобрести и сохранить конкурентное преимущество (то есть ту или иную меру монополизации рынка), а закон требует от антимонопольного ведомства бороться с ограничением конкуренции…

Предприниматели и инвесторы не считают чиновников глупцами, старающимися вредить экономике страны. Они просто обязаны страховаться «на всякий случай» от рисков злоупотреблений или простого заблуждения, которому подвержен каждый. Поэтому обычно делают так: регистрируют российскую компанию со 100-процентным иностранным участием, которая и ведет дела, а доли продают и перепродают в компании-владельце, находящейся на Кипре или где-то еще, в стране с благоприятным деловым климатом, где подобная операция занимает считанные дни или даже часы и куда рука нашего бюрократа не простирается.

Помимо рисков на неразумное поведение антимонопольного ведомства (и собственно регистрирующих органов – там также случаются самые неожиданные «заморочки»), существует и иной «экосистемный» риск, касающийся всех без исключения компаний, однако наиболее вредный именно для инвесторов. Толкую о законодательстве и отправлении правосудия. Хозяйственное законодательство наше пока неполно, а в некоторых отношениях и противоречиво. Это неизбежно, учитывая, что в рыночных условиях страна живет всего 20 лет. Особенно неполно оно в отношении дел инвестиционных. Другая трудность – поскольку право наше не прецедентное, одно и то же дело может быть разрешено разными судьями по-разному: предприниматель/инвестор не в состоянии оценить вероятность вынесения невыгодного для него решения.

В дополнение к этому судейский корпус не очень разбирается в тонкостях инвестиций – знаю на опыте своем, знакомых и клиентов. Дел таких немного, практики, которую мог бы обобщить главный суд, слишком недостаточно. Не говоря уже о повышенной готовности некоторых судей поворачивать закон, как дышло, в нужную взяткодателю сторону (знаю оттуда же). И не вспоминая, что инвестиционные товарищества – полная новость для судов, и ничего о том, как они будут судить по этому закону, сказать невозможно: они и сами еще не знают. Между тем дело здесь касается самых тонких вопросов: отношений между инвесторами в фонд, включая и управляющих, и ограниченных товарищей, в том числе и по вопросу дележа доходов и убытков. При этом управляющие товарищи, в соответствии с замыслом товарищества на вере/инвестиционного товарищества, несут полную ответственность – то есть рискуют всем уже нажитым благосостоянием своих семей.

Прямое или косвенное побуждение инвесторов к созданию инвестиционных фондов в отечественной юрисдикции означает побуждение их к принятию названных и неназванных, за недостатком места, избыточных рисков, большинства из которых совершенно точно не будет в офшоре. Выгоды для российской экономики не очевидны. Риски инвесторов – налицо.

Вернемся к понятию деловой экосистемы, с которого началось рассуждение. Экосистема предполагает, что ее элементы определенным образом подогнаны друг к другу и способны взаимодействовать ко взаимной выгоде. Тогда появляется системный эффект – более высокая выживаемость и производительность. Если же элементов недостает (как недоставало формы инвестиционного товарищества до принятия закона) или они не соответствуют друг другу, то есть их взаимодействие затруднено и не приносит с необходимостью обоюдной выгоды (как не соответствует инвестиционное дело опыту судейского сообщества), никакой экосистемы не возникает – даже если насильственным образом пытаться насаждать какие-то из ее элементов.

Применительно к венчурным фондам и инновационным предпринимателям одним из возможных способов решения обозначенного затруднения является создание особого суда. Закон «Об инновационном центре "Сколково"» допускает создание особых подразделений федеральных органов для обслуживания предприятий «Сколково». Правда, о суде там речи нет – хотя именно суд был бы наиболее важным для предпринимателей и инвесторов органом: ведь именно суду в конечном счете приходится решать все недоразумения, в том числе и разные толкования закона различными участниками инвестиционно-инновационной отрасли. Создавать ли такой суд именно в Сколково или делать его при всех институтах развития разом (то есть РВК, «Роснано», ВЭБе) – это вопрос технический. Куда более принципиально, что без такого особого инвестиционного суда, куда были бы назначены наилучшие судьи, по возможности прошедшие стажировку за границей, а также получившие обучение азам инвестиционного дела, никакая «экосистема» не возникнет и не заживет полноценной жизнью.

Ударим судом инвестиционным – по суду Шемякину!