Нравы на грани нервного срыва

Олеся Тарасова
28 мая 2013, 12:09
Кадр из фильма «Жизнь Адель»

Как только история французского режиссера Абдельлатифа Кешиша об отношениях двух девушек завоевала «Золотую пальмовую ветвь», главный приз кинофестиваля, весь интернет запестрил своим мнением по этому поводу.

Последнее время в нашей стране многие активно негодуют на тему мультикультурализма в Европе, говорят о полной деградации Запада, неконтролируемой миграции и пропаганде гомосексуализма – и вдруг такая новость с кинофестиваля. Теперь очевидно, что темы для обсуждения у нас не кончатся никогда. Эта победа стала лишним подтверждением того, что Европа разложилась, ее скоро завоюют арабы, а мы, конечно, не позволим окутать нас либеральной ложью и пошатнуть наши, и без того на грани нервного срыва, нравы.

Объяснения француза Кешиша никого не успокоило: «Я не планировал никого шокировать, хотя иногда это полезно – испытать шок! Я конструировал эротические сцены точно так же, как любые другие, пытаясь выразить то лучшее, на что были способны мои актрисы. Я хотел, чтобы эти эпизоды, как и остальные, были правдивы и точны, но для меня было важно и передать их красоту. Эти сцены неотделимы от контекста всего фильма – важно это понимать. Забавный психологический эффект: они кажутся вам невероятно длинными? Диалог девушек на скамейке, их первый пикник, их спор, их совместная трапеза – каждый из этих эпизодов длится около десяти минут, а самая продолжительная сцена секса – всего-то около шести. Они кажутся длинными, потому что нам все еще трудно видеть на экране обнаженные тела. Воспитание и традиции дают о себе знать даже в либеральной Европе. А ведь есть в мире страны, где до сих пор нельзя выставлять в музеях картины или скульптуры с обнаженной натурой: это кощунство! Сцены секса раздражают, выбивают из колеи. Если бы я их сократил или вырезал, мне пришлось бы менять все остальное. Это трудно объяснить, но темп и ритм фильма задают, в частности, сцены секса; каждая длится столько, сколько должна, и ни минутой больше. Поверьте, это не было пощечиной общественному вкусу. Я просто хотел показать движения тела, камеры, света и цвета, которые нахожу прекрасными и необходимыми для фильма. Других задач я перед собой не ставил».

Ставил режиссер себе такие задачи или нет – теперь мало кого волнует. Главное, есть тема. Тема стала наболевшей. Что и когда наболело, уже никто не помнит, но экономика сейчас интересует пресловутое большинство куда меньше, чем тема гомосексуализма. Все эти загадки мы могли бы оставить любимому Фрейду, но он давно умер, поэтому остается только рефлексировать. Откуда же столько недовольства, страсти к глобализации и историческим обобщениям? Ведь и цари какие-то не те, и советская власть надежд не оправдала, дороги никак не отремонтируют и вообще надо спасаться от международного заговора. Тут сразу вспомнится философствующий Высоцкий: «Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята».

Казалось бы, девушки обрели любовь – куда уже добрее, светлее и вечней чувство можно себе представить (хотя, конечно, этим сценарием фильм не исчерпывается, и как всегда ставятся вопросы о вечном). Но, по всей видимости, девушки должны были быть обречены на оплеухи от своих не самых добрых мужей и бесперспективное будущее, как это давно принято в российском арт-хаусе. Вот тогда это было бы жизненным и даже актуальным. Девушек бы пожалели, а сами лишний раз вздохнули над своим тяжким бременем избранного, для страданий, народа. Именно рационализм Нового времени объявляет страдание следствием неадекватного знания (Спиноза, Лейбниц). 

Обратимся к истории. В эпоху античности основной сферой осмысления страдания является область философии и искусства. Философия пыталась говорить о страдании объективно, исследовать его причины, специфику и характер. В искусстве отмечалась тенденция облагородить мотивы страха, ужаса, отчаяния, претворить их в просветляющую, гармонизирующую энергию. Концепт Страдания несет в себе «скульптурную интуицию» тела, происходит эстетизация страдания и сострадания. Страдание оказалось вытесненным на периферию культуры.

Изучение традиции русского (народного) православия и русских интеллигентских переживаний задает другую модель «страдающего человека», типично русского, для которого страдания становятся и жизнью, и ее смыслом. Вспомним Федора Достоевского – с его творчеством в русской литературе и философии впервые с максимальной глубиной было заявлено о «страдательной» сущности русского человека, о страдании как способе выявления сущности русского человека. 

Может быть, дело тогда вовсе не в том, как мы на самом деле относимся к событиям? Что мы очень ждали этого Каннского фестиваля, что мы хотим посмотреть новые, интересные и чувственные фильмы, что мы рады, что можем себе это позволить. Может, дело в том, что гораздо приятнее пострадать? От аморальной пропаганды, от бесконечной коррупции, да и просто страдать. Сразу напрашивается вопрос - а про что же должен быть фильм, чтобы даже обсудить было нечего.

А тут на помощь приходит Сергей Довлатов: «Возникает ощущение, что в этих темах и прямота коробит и затемнение вызывает протест, и яркий свет, что называется, режет глаз и накинутая паранджа отзывается ханжеством. Помните, как это бывало в советских романах 50-х годов: Николай шагнул к ней и глухо произнес: - Полина! Над сосновым бором догорал закат».

Может быть, как раз наша главная особенность и заключается в том, что надо просто поговорить  или поспорить, а вовсе не в том, что мир сошел с ума.