Виктор Кузнецов: «Надо ставить перед собой сверхзадачи»

24 декабря 2014, 15:30

Почему ученый всегда должен находиться в полусогнутом состоянии, и чем полезен скепсис в отношении новых разработок

Тимур Жданов
Виктор Кузнецов, Институт горного дела им.Н.А. Чинакала СО РАН

Бронзочугун — это один из проектов нанотехнологического центра «Сигма. Новосибирск» и инновационный материал, сопоставимый с чугуном по прочности и с бронзой по антифрикционным свойствам. Его создатель, Виктор Кузнецов, работает в маленькой лаборатории рядом с Институтом горного дела СО РАН. По телефону он представляется как «красивый, высокий, кудрявый мужчина» и все время рассказывает анекдоты.

О бронзочугуне

В промышленности используется очень много изделий, которые работают в условиях трения и скольжения. Это, например, втулки, подшипники. Используются они там, где есть серьезные нагрузки, в том числе ударные — экскаваторы, тракторы и так далее, очень много техники. Там, где много пыли, грязи, ударных нагрузок, где низкие температуры. Как правило, такие подшипники изготовлены из бронз. Бронзы достаточно дорогие, поскольку там используются цветные металлы — это медные сплавы, в которых есть алюминий, цинк, олово. У них низкий коэффициент трения, они хорошо скользят, и косвенно получается хорошая износостойкость. Как можно уменьшить износ: поставить сверхпрочную втулку из чугуна, но тогда будет снашиваться вал. Если втулка мягкая и хорошо скользит — тогда она сама снашивается. Моя логика была такая: создать материал на основе железоуглеродистых сплавов, то есть чугунов, со свойствами, близкими к свойствам бронзы. Такие сплавы уже есть, но в них медь не превышает 1,5%. Значит, надо было создать чугун с большим содержанием меди, чтобы поднять антифрикционные свойства. А это задача достаточно сложная, потому что если в чугун добавить больше 2% меди, она оттуда будет ликвировать, вытапливаться, как капельки жира на супе. Чтобы эту задачу решить, мы работали нетрадиционными методами. Сварили из стали новый чугун, ввели туда большое количество меди, а чтобы медь там осталась и не вытапливалась, мы ее модифицировали наночастицами так, чтобы частички меди стали очень мелкими и равномерно распределились. Благодаря этому мы подняли уровень меди до 6% — это рекордно большой процент. Нам никто не верил. В принципе, мы и больше можем, но это уже не очень экономично, потому что медь достаточно дорогая.

О практическом применении науки

Я по образованию химик, а занимаюсь металлургией. Нас учили фундаментальным вещам, особому подходу. А металлургов учили по-другому. Металлурги знают, как работать с металлом, а я задумываюсь, почему надо именно так. Им говорят: «Надо при выплавке чугуна нагреть до такой-то температуры, добавить то-то и то-то, залить туда-то…» А я как химик думаю: почему надо именно до такой температуры? Почему надо добавлять именно это? Поэтому иногда мы с металлургами иногда разговариваем на разных языках. В этом фундаментальное образование очень полезно. Но, к сожалению, многие остаются в этой фундаментальщине. Любые теоретические разработки должны иметь практическое применение, и не через 20 лет, а сейчас. Я очень сильно надеюсь на военную науку, потому что она всегда была передовой, хорошо финансировалась, и там делали реальные вещи, потому что требования были серьезные. Вся история нашей науки строится на том, что мы работаем на войну и попутно делаем что-то для мирной жизни. Хотя я не отрицаю фундаментальной науки. К сожалению, в науке очень много наукообразия. Читаешь статью — там много терминов, формул… А начинаешь проверять — и ничего не сходится. Хотя, когда я учился, у нас преподавали одни фундаментальные ученые, академики: и Коптюг, и Пещевицкий, и Марчук, и Лаврентьев… Я Лаврентьева видел!

О молодежи и системе

Сейчас есть молодые люди, которые идут в науку. Почему? Да потому, что они дураки. По-хорошему, надо идти в бизнес, в полицию, в чиновники. Но есть талантливые и умные люди, которые идут в науку. И за ними будущее. Раньше была система. Лаврентьев создал физматшколу, куда отбирали самых способных. И преимущественно это были дети из деревень, а не из городов — они более работоспособны, и это для них шанс. Я жил в далекой бурятской деревне, и когда мне пришло приглашение в физматшколу, меня не хотели отпускать. Тогда мою мать вызвала завуч и сказала: «Ты хочешь, чтобы твой сын коров пас? Или спился? Пусть едет». А сейчас в школе учатся за деньги. Я вообще не сторонник платного обучения. Надо учить бесплатно, и если человек не учится, просто выгнать его. Сейчас среди студентов 90% — это балласт. Никакие они не ученые. А выгнать их не могут, потому что тогда финансирования не будет. Но мы сами создали такую систему. Есть такое выражение: «Мы глупы, потому что бедные, а бедны, потому что глупые». И из этого круга никак не можем вырваться.

О консерватизме

Консервативное отношение к новым разработкам — это правильно. Если мы будем бросаться все время на что-то новое, мы много потеряем. Лучшее — враг хорошего. Если что-то хорошо работает — не надо это менять. Пусть не шикарно, но работает же. Вот работают старые часы уже 200 лет. Но старые, плохонькие уже стали. Что делает умный человек? Приглашает специалиста, который их почистит, смажет, подтянет пружинку — и часы еще 200 лет проработают. Что сделает глупый? Он туда залезает и смотрит, что там какие-то шестеренки ненужные. Потом перетягивает пружинку, и она лопается. Можно создать электронные часы — но эти-то не трогай. А мы все реформируем. Вот Медведев говорит: «Надо все лампочки заменить на ртутные». Но так же можно разрушить всю вольфрамовую отрасль, ртутные лампы мы сами не производим, и системы утилизации ртути у нас нет. Работает механизм хорошо — ну не трогай ты его! Можно только протереть пыль, смазать и подтянуть пружинку. То есть омолодить, дать денег и навести порядок.

О сверхзадачах

Я сторонник всего стандартного в жизни, но в науке ценю нестандартный подход. Всегда надо искать два-три способа, не зацикливаться на чем-то одном. Это во-первых. А во-вторых, всегда надо ставить перед собой непосильные задачи. В 1997 году я стал директором небольшого завода — друзья купили завод и позвали меня работать. Я предложил им открыть литейный цех. Они говорят: «Ты дурак? Они везде умерли, а ты предлагаешь открыть». А я отвечаю: «Вот именно поэтому. Потому что, когда возникнет потребность — нигде нет, а у нас есть». В итоге этот цех приносил больше денег, чем все остальное. Так вот, когда мы открыли цех, я сказал, что мы будем лить колокола. Для литейщика это все равно, что для музыканта — играть на скрипке Страдивари, а чекисту — стрелять из пистолета Дзержинского. Это сверхзадача. Надо мной откровенно смеялись. А зачем я это сделал? Чтобы научиться лить. Потому что если ты поставил задачу: научиться лить колокола — ты научишься лить все остальное. В итоге через некоторое время мы, наконец, отлили колокол. Надо ставить сверхсложную задачу, которая, может быть, даже не решится при жизни. И так во всем. Когда мне было 26 лет, я стал заместителем директора института Гидроцветмет. Директор — Игорь Иванович Смирнов — мне постоянно давал очень много работы, я не мог подняться. Однажды он ко мне зашел. Я говорю, что, мол, у меня и так много работы, а вы мне еще одну задачу дали. А он отвечает: «Прекрасно! Вот в таком полусогнутом состоянии ты должен быть всю жизнь. Как только ты выпрямишься и скажешь: «Ну все, я чего-то достиг!» — ты помер как человек и как личность».

Дарья Чернявская