Не верь, не бойся, не проси

Василий Корецкий
7 февраля 2015, 09:27

Реакция на «Левиафан» в России оказалась подобной реакции советских властей и общественности на «Архипелаг ГУЛАГ»: никто не смотрел, но все осудили. При этом у каждого, кто хоть сколько-нибудь внимательно следит за российским кино, понять это преувеличенное возмущение нет никакой возможности. Водка, тоска, безысходность, коррумпированные рыла чиновников и плохие, не верящие ни в бога ни в черта иерархи? Так это обычные герои и обстоятельства русского кино, превратившиеся уже буквально в жанровый канон. Дрянь тот русский фильм, в котором нет мата, плохого милиционера и пьяного, но хорошего героя Алексея Серебрякова. Самый безжалостный российский режиссер Алексей Мизгирев, в фильмах которого обязательно режут горла и вены, разбивают бутылки о голову и голыми руками ловят рыбу в кастрюле кипящей ухи, так и говорит — это все не реализм, а художественная условность.

Ровно так же условна Россия в снятых камерой оператора Михаила Кричмана безжизненных каменных пейзажах. Пустоши да церкви, кит да треска, водка да АК-47. Условность этой «рашки-говняшки» прекрасно считывается мировой аудиторией, способной рассмотреть универсальную и архаичную историю о смерти Бога-отца, современный парафраз «книги Иова». Как и в житейском плане — посмотрите на сломленного, не знающего, что делать героя Серебрякова. Так и в масштабах человеческого универсума — жестокая и тупая несправедливость в фильме творится именем бога. Эта вполне ветхозаветная фигура Большого Брата, всевидящего божества-надзирателя присутствует в любом обществе. В странах поразвитее она становится общественным мнением, в странах пожестче Великим Вождем или, там, товарищем генсеком. Его участь на самом деле очень тяжела, ведь он тот другой, кто предположительно еще верит — в высший замысел, в коммунизм, там, или демократию, в неумолимый закон. Мы-то уже на собственном опыте знаем, что почем, но все еще надеемся, что кто-то там, в красном тереме или высоком замке, работает ночами, не спит и не пьет. Именно эту фарисейскую надежду и разбивает «Левиафан». Тот, кого боятся и на кого надеются антигерои фильма, преступный мэр и архиерей. Великий инквизитор — давно мертв, и гигантским скелетом лежит на холодном берегу. Его нет, а значит, нет никакой идеологии, способной оправдать всякую локальную несправедливость. Жить с этим тяжело и нервно. Вот они и нервничают.