Ведущий научный сотрудник Центра ближневосточных исследований ИМЭМО РАН, профессор НИУ ВШЭ Санкт-Петербург
Санкции — это не просто набор ограничительных мер, а управленческий механизм, эффективность которого зависит от того, на какой стадии находится объект давления. В случае Ирана этот цикл фактически завершен. Санкционная архитектура против него выстраивалась десятилетиями и к настоящему моменту достигла состояния насыщения: основные каналы давления — нефтяной экспорт, финансовая система, вторичные санкции — уже задействованы. Любые дополнительные меры дают все меньший эффект. Это не означает, что санкции не вводятся вовсе — они продолжают появляться, но носят точечный характер и встраиваются в уже существующую систему, не меняя ее принципиально.
В отношении России ситуация иная. Здесь санкционный режим по-прежнему находится в стадии активной настройки. У руководства западных государств сохраняется представление, что давление может быть усилено, уточнено, донастроено, и что это в перспективе способно повлиять на поведение руководства России.
Важно подчеркнуть: речь идет не столько о «вере» в санкции, сколько о прагматичной оценке их управляемости. Для того, чтобы санкции работали как инструмент изменения политики, должны выполняться три условия:
- экономика должна быть чувствительна к внешнему давлению;
- это давление должно передаваться в политические решения;
- у режима должна существовать альтернатива — стимул изменить курс.
В иранском случае все три элемента в значительной степени ослаблены или отсутствуют. Экономика адаптирована к долгосрочным ограничениям, элиты не зависят от интеграции в западные структуры, а уступки не гарантируют снятия санкций, что Запад доказал неоднократно. В результате давление превращается из инструмента изменения поведения в инструмент его ограничения.
В российском случае, по крайней мере, в оценке западных стратегов, эта триада еще не полностью разрушена. Сохраняются уязвимости — прежде всего технологические и инвестиционные; существуют группы интересов, затронутые санкциями; остается теоретическая возможность сценария, при котором изменение политики ведет к частичному смягчению режима ограничений. Это не означает, что такой сценарий реализуется, а означает, что он считается возможным. А значит, санкции продолжают использоваться как активный инструмент.
Отсюда вытекает и различие в коммуникационной логике. Санкции против России выполняют не только экономическую функцию, но и роль политического сигнала. Каждый новый пакет — это демонстрация единства, решимости, последовательности. Он адресован сразу нескольким аудиториям: внутренней (избирателям), внешней (союзникам) и третьим странам. В этом смысле медийное сопровождение является частью самого механизма давления. Санкции должны быть видимыми, обсуждаться, интерпретироваться — иначе они теряют значительную часть своего политического смысла.
В отношении Ирана такой задачи нет. Политическая линия сформирована давно и не требует постоянного подтверждения. Санкции встроены в базовую конфигурацию отношений и не нуждаются в регулярной «продаже» аудитории.
Здесь возникает парадокс, который на самом деле является логичным следствием сказанного: даже в условиях «горячей» фазы конфликта санкции не становятся центральным инструментом давления на Иран. Причина в том, что они не обладают необходимой эффективностью. В отличие от военных или военно-политических инструментов, санкции не способны быстро изменить поведение на краткосрочном горизонте. Их эффект медленный, накопительный и во многом уже реализованный.
Наконец, нельзя игнорировать и логику медиа. Информационная повестка формируется там, где есть новизна, неопределенность и пространство для интерпретаций. Российский кейс этим требованиям соответствует: санкционная политика развивается, ее последствия обсуждаются, ее эффективность ставится под вопрос и переоценивается. Иранский кейс, напротив, воспринимается как устоявшийся и предсказуемый. В нем меньше динамики, меньше неопределенности и, соответственно, меньше новостной ценности.
В итоге различие сводится к простой, но принципиальной формуле. В отношении Ирана санкции стали средой — постоянным фоном, в рамках которого существует система. В отношении России они остаются инструментом — активным, настраиваемым, требующим постоянного применения и сопровождения. Именно поэтому в одном случае мы видим тишину и точечные действия, а в другом — поток новостей и новых решений.